Фандом: Fullmetal Alchemist. Солнце закатывалось за крыши домов, отбрасывая на затихшую площадь сочно-румяные блики. Зольф сидел на тротуаре и задумчиво скрёб мелом по камням, автоматически вычерчивая замысловатые буквы. Домой не очень хотелось.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 10069
— Мам? — робко окликнул мальчуган, растерянно и неуверенно прислушиваясь к болезненной тишине. — Мам!
И тут к горлу подкатил не ком уже — сгусток отчаянного, хрипло выплеснувшегося бессилия:
— Мама!
Колени подогнулись сами по себе — сил на то, чтобы пройти в кухню или комнату, не оставалось. В глазах на секунду потемнело от вступившей в колени тупой боли, и к голове прихлынула, нехорошо застучала в ушах кровь.
— Если бы… — просипел Зольф, вцепляясь в растрепавшиеся волосы, и заставил себя встать — встать, чтобы всё-таки убедиться в случившемся.
В доме было холодно, угрожающе полутемно и как-то звеняще пусто. Ничего того, что указывало на вообще присутствие здесь долгого времени человеческого дыхания, не было, а знакомый цветочный аромат словно выветрился дыханием улицы.
Неужели…
Метнувшись к окну, Зольф дрожащими пальцами отсунул разболтанный шпингалет в сторону и отчаянно крикнул:
— Госпожа Дуглас!
Дверь дома напротив со скрипом отворилась, и судя по сдержанному выражению лица выглянувшей женщины, растрёпанной и пушисто-белой от муки — обычно госпожа Дуглас, хозяйка пекарни, особой выдержкой не отличалась и вообще имела обыкновение переходить от яростной ругани до нежнейших воркований, совершенно не делая при этом различий между своими тремя белоголовыми девчонками и вечно витающим в каких-то своих облаках сыном соседки, — дела были совсем плохи.
— А, ты только что пришёл? — хмуро вздохнула она. — Моя Карин уже давно дома.
— Где мама? — еле заставил себя проговорить Зольф, заранее представляя ответ.
— В больнице на Ист-файне.
— Когда был приступ кашля?
Доктор Винклер недовольно затянулся — сигареты в последнее время стали намного хуже, чем прежде, и от них на зубах хрустел металлический привкус, — и покосился поверх мятых бумаг на стул около стены.
Мальчишка, заполошно прискакавший сюда два часа назад и основательно ошеломивший рябоватого сонного санитара, отчаянно вцепившись тому в застиранный ворот измятого халата, казалось, выплеснул весь страх и боль в первые несколько минут; прошло уже немало времени, Винклер неохотно разрешил ему посидеть у него, и мальчуган по-прежнему угрюмо сидел, ссутулившись в своём старом пальто и разглядывая носки пыльных башмаков, так неподвижно и потерянно, словно закаменел.
«Я к маме! К матушке Хольгер! К Мартине Ийон… К вдове Кимбли!»
Вдова того самого Кимбли, которого расстреляли год назад во время локального конфликта, подумал Винклер и вздохнул. Бессердечный отец. Несчастная женщина. Бедный сын.
Некрасивый мальчишка с взрослыми чуть раскосыми глазами, тонконогий неуклюжий диковатый подросток, в чьих чертах почти не читалась аместрийская сильная, полнокровно-светлая сочная кровь, отстранённо мял и крошил в коротких крепких пальцах кусочек замызганного мела, ещё больше вымазывая короткие штаны на коленях и совершенно не обращая на это внимание.
— Прекрати мусорить, щенок! — рявкнул Винклер, ожесточённо потирая слипающиеся от хронического недосыпа клейкие веки. — Будешь сам пол вылизывать, честное слово!
Измазанные белой хрупкой пылью пальцы мальчика обречённо застыли. Округло-угловатый кусок мела зажала дрожащая ладонь.
Почти совершенно состарившись в свои неполные серые сорок пять лет, главный врач Дитрих Винклер не очень любил детей его возраста. Жестокие, бессердечные, вечно попирающие всю ласку. Ни мозгов, ни соображения. Но именно сейчас Кимбли-младший был неприятен и неуместен по другой причине — вовсе не по той, что штабный подполковник Хольгер Левий, мир его праху, слыл своей верностью долгу, жёсткостью и был мало любим подчинёнными. Нет, он даже одобрял такое и искренне соглашался: в армии, как и в больницах, иначе нельзя, особенно в армии замученной, раздражённо набухшей зубастой страны, вечно раздираемой внутренними и внешними нескончаемыми конфликтами.
Угрюмый и огрызливый Винклер, госпитальная ломовая лошадь, упорно продирающаяся сквозь вечную нехватку средств, хрипы больных и постоянное недоедание после не такого уж давнего кризиса, привык к огромному грузу на плечах, и напряжённое молчание рано выросшего ребёнка, сына той насквозь больной хрупкой, очень красивой женщины с застарелой тяжёлой болезнью, которая сейчас лежала на белой расстеленной постели с расплетёнными косами и тревожно, размётано спала, почти физически пригибало его к земле, нагоняя желание бессильно уронить бесполезные руки.
Почему ты винишь меня, чужой ребёнок? Разве я могу что-то сделать сверх того, что в моих силах?
Мальчишка был очень похож на мать, но с виду нежные, по-особенному изящные южные ийонские черты, преломляясь в жёстких ломающихся линиях, были чересчур грубы для тонкого лица. Такие часто бывают счастливыми в обычной жизни — не на поле боя, заставил себя думать Винклер.
И тут к горлу подкатил не ком уже — сгусток отчаянного, хрипло выплеснувшегося бессилия:
— Мама!
Колени подогнулись сами по себе — сил на то, чтобы пройти в кухню или комнату, не оставалось. В глазах на секунду потемнело от вступившей в колени тупой боли, и к голове прихлынула, нехорошо застучала в ушах кровь.
— Если бы… — просипел Зольф, вцепляясь в растрепавшиеся волосы, и заставил себя встать — встать, чтобы всё-таки убедиться в случившемся.
В доме было холодно, угрожающе полутемно и как-то звеняще пусто. Ничего того, что указывало на вообще присутствие здесь долгого времени человеческого дыхания, не было, а знакомый цветочный аромат словно выветрился дыханием улицы.
Неужели…
Метнувшись к окну, Зольф дрожащими пальцами отсунул разболтанный шпингалет в сторону и отчаянно крикнул:
— Госпожа Дуглас!
Дверь дома напротив со скрипом отворилась, и судя по сдержанному выражению лица выглянувшей женщины, растрёпанной и пушисто-белой от муки — обычно госпожа Дуглас, хозяйка пекарни, особой выдержкой не отличалась и вообще имела обыкновение переходить от яростной ругани до нежнейших воркований, совершенно не делая при этом различий между своими тремя белоголовыми девчонками и вечно витающим в каких-то своих облаках сыном соседки, — дела были совсем плохи.
— А, ты только что пришёл? — хмуро вздохнула она. — Моя Карин уже давно дома.
— Где мама? — еле заставил себя проговорить Зольф, заранее представляя ответ.
— В больнице на Ист-файне.
— Когда был приступ кашля?
Доктор Винклер недовольно затянулся — сигареты в последнее время стали намного хуже, чем прежде, и от них на зубах хрустел металлический привкус, — и покосился поверх мятых бумаг на стул около стены.
Мальчишка, заполошно прискакавший сюда два часа назад и основательно ошеломивший рябоватого сонного санитара, отчаянно вцепившись тому в застиранный ворот измятого халата, казалось, выплеснул весь страх и боль в первые несколько минут; прошло уже немало времени, Винклер неохотно разрешил ему посидеть у него, и мальчуган по-прежнему угрюмо сидел, ссутулившись в своём старом пальто и разглядывая носки пыльных башмаков, так неподвижно и потерянно, словно закаменел.
«Я к маме! К матушке Хольгер! К Мартине Ийон… К вдове Кимбли!»
Вдова того самого Кимбли, которого расстреляли год назад во время локального конфликта, подумал Винклер и вздохнул. Бессердечный отец. Несчастная женщина. Бедный сын.
Некрасивый мальчишка с взрослыми чуть раскосыми глазами, тонконогий неуклюжий диковатый подросток, в чьих чертах почти не читалась аместрийская сильная, полнокровно-светлая сочная кровь, отстранённо мял и крошил в коротких крепких пальцах кусочек замызганного мела, ещё больше вымазывая короткие штаны на коленях и совершенно не обращая на это внимание.
— Прекрати мусорить, щенок! — рявкнул Винклер, ожесточённо потирая слипающиеся от хронического недосыпа клейкие веки. — Будешь сам пол вылизывать, честное слово!
Измазанные белой хрупкой пылью пальцы мальчика обречённо застыли. Округло-угловатый кусок мела зажала дрожащая ладонь.
Почти совершенно состарившись в свои неполные серые сорок пять лет, главный врач Дитрих Винклер не очень любил детей его возраста. Жестокие, бессердечные, вечно попирающие всю ласку. Ни мозгов, ни соображения. Но именно сейчас Кимбли-младший был неприятен и неуместен по другой причине — вовсе не по той, что штабный подполковник Хольгер Левий, мир его праху, слыл своей верностью долгу, жёсткостью и был мало любим подчинёнными. Нет, он даже одобрял такое и искренне соглашался: в армии, как и в больницах, иначе нельзя, особенно в армии замученной, раздражённо набухшей зубастой страны, вечно раздираемой внутренними и внешними нескончаемыми конфликтами.
Угрюмый и огрызливый Винклер, госпитальная ломовая лошадь, упорно продирающаяся сквозь вечную нехватку средств, хрипы больных и постоянное недоедание после не такого уж давнего кризиса, привык к огромному грузу на плечах, и напряжённое молчание рано выросшего ребёнка, сына той насквозь больной хрупкой, очень красивой женщины с застарелой тяжёлой болезнью, которая сейчас лежала на белой расстеленной постели с расплетёнными косами и тревожно, размётано спала, почти физически пригибало его к земле, нагоняя желание бессильно уронить бесполезные руки.
Почему ты винишь меня, чужой ребёнок? Разве я могу что-то сделать сверх того, что в моих силах?
Мальчишка был очень похож на мать, но с виду нежные, по-особенному изящные южные ийонские черты, преломляясь в жёстких ломающихся линиях, были чересчур грубы для тонкого лица. Такие часто бывают счастливыми в обычной жизни — не на поле боя, заставил себя думать Винклер.
Страница 4 из 5
