Фандом: Fullmetal Alchemist. Солнце закатывалось за крыши домов, отбрасывая на затихшую площадь сочно-румяные блики. Зольф сидел на тротуаре и задумчиво скрёб мелом по камням, автоматически вычерчивая замысловатые буквы. Домой не очень хотелось.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 10068
Несколько раз — чисто из интересу — рылся с отцом в книгах и биографических сводках умерших-родившихся известных людей, и разок-другой да являлось счастье: находилось нужное. Хольгер быстро находил нужную страницу, разворачивал оттиск портрета, показывал сыну и строго объяснял: «Прокурор Фридрих Зольф, в его честь и зовёшься, не посрами имя». Юный тёзка в коротких штанах и сползших чулках шмыгал носом, с вежливым любопытством смотрел на старые карандашные портреты неизвестного гравера — не старый совсем, как себе навоображал: глаза ясные, взгляд прямой, нос орлиный, полосатые гранки на одежде, какие носили важные государственные люди, и совсем на него не похож, — и клал книги обратно.
Вот и ладно. Пусть в роду будет один важный человек. А потом и алхимик будет.
С колокольни плыл неуместный, неуверенно раскачивающийся, переливчатый мелодичный напев.
Люди на площади, как казалось в неверном залётном свете, были веселы, возбуждены и почти хмельны; они кричали что-то друг другу радостно или оскорблённо, кто-то из них плакал, торопливо отирая слёзы краем подвёрнутого рукава, и этот пёстрый поток оборванно-ярких жилетов и рубашек обозначал движение людей, возвращавшихся домой из Центра. Над всем этим плыл душно-сладкий запах человеческого духа, перемешанного с прокисшим паром замерзающей земли.
Зольф привык к этой разношёрстной толпе и уже давно не замечал ни её назойливого, проникающего под кожу шума, ни её безалаберной агрессии, ни смутно сливающегося водоворота лиц: они смазывались в пространстве перед его глазами, росли и перемещались вокруг него, постоянно меняясь и вылепляясь в какие-то новые формы, и это одновременно забавляло и неподдельно интересовало. Это было чем-то похоже на теорию алхимии, с течением времени бесконечно меняющейся в руках творца, которую он читал в тайком открытой в углу библиотеки книге. Может, те, кто создал её, слишком хорошо знали ту самую вечную humanae naturae, превратившуюся в фундамент самой алхимии, перетаскиваемую из книги в книгу, уже не первое столетие как ставшую для этой неустойчивой науки чем-то совершенно обыденным?
— Ай! — Неловкий вскрик раньше разума дал понять о неуклюжем столкновении.
— Ничего страшного.
Буркнув малоразличимое «простите», Зольф поправил фуражку и покосился на прохожего — вернее, прохожую; тонкая рыжая женщина в красном дружелюбно улыбалась, придерживая на груди вышитое алым стеклянным бисером покрывало, но мальчишке стало не по себе.
— Ты куда спешишь, мальчик?
— Никуда!
Глаза у женщины тоже были красны и прозрачны, а волосы струились магмовым пламенем и в мягком голосе звенели отголоски Крэтского моря; Зольф поёжился и, отвернувшись, торопливо зашагал к дому.
«Тьфу, наваждение».
Перебежав площадь, он свернул в узкий, выученный наизусть окраинный переулок, зелёно-розово-серый от осеннего цветения и какого-то особо ценного, давно заложенного в основания старых построек камня, прозрачно-медово светящегося в свете осеннего солнца. Некоторые дома на старый манер лепились друг к другу, сливаясь стенами и налезая крышами, образовывая переплетения переулков и узких ходов.
Ещё издалека Зольф насторожился, и бойкий пацанячий шаг, отбивающий марш по мощёной, отглаженной сотнями каблуков и подошв дороге, сбился на медленное волочение ощутимо уставших, ноющих после бега ног.
Обычно, если он задерживался — мать всегда возвращалась домой с рынка раньше, чем у него заканчивались уроки, зачастую дотягивавшиеся едва ли не до трёх пополудни, а в иные дни вообще не выходила, готовя нехитрый обед и встревожено выглядывая с крыльца — не бежит ли ребёнок домой? — пенсии, получаемой на имя вдовы и сына после смерти отца, конечно же, не могло хватить на всё, но всё же зимой перебиться было можно, перешитый френч вполне сгодится на холода, а тёплые ботинки можно и не покупать — обмотать ноги старым шарфом, натянуть сапоги и быстро добежать, заодно и согреешься. Жизнь как жизнь. У иных после кризиса и похуже.
Если бы…
Жалко, что уже нельзя, как всего лишь три или четыре года назад, подбежать к маме, едва заметив её передник, и обнять её, прижимаясь щекой к мягкой душистой красно-клетчатой привычной рубашке, от которой так хорошо пахнет выпечкой, яблочным пирогом и какими-то неизвестными безымянными цветами. Он уже не маленький. Теперь он — мужчина в доме.
Отгоняя непрошеные, колко подкатившие тугим комом к горлу мысли, Зольф зашагал шире.
Дверь, оказавшаяся рядом с дрожащей, робко протянутой к ручке ладонью после неимоверного преодоления нескольких метров, полных какого-то терзания, поддалась на удивление легко, и в первую секунду это показалось добрым знаком.
— Мам, я дома! — радостно закричал Зольф, с облегчением хлопая портфелем о пол и чуть ли не через голову второпях стягивая показавшееся необычайно неудобным и тесным пальто.
По комнате гулял унылый ветер.
Вот и ладно. Пусть в роду будет один важный человек. А потом и алхимик будет.
С колокольни плыл неуместный, неуверенно раскачивающийся, переливчатый мелодичный напев.
Люди на площади, как казалось в неверном залётном свете, были веселы, возбуждены и почти хмельны; они кричали что-то друг другу радостно или оскорблённо, кто-то из них плакал, торопливо отирая слёзы краем подвёрнутого рукава, и этот пёстрый поток оборванно-ярких жилетов и рубашек обозначал движение людей, возвращавшихся домой из Центра. Над всем этим плыл душно-сладкий запах человеческого духа, перемешанного с прокисшим паром замерзающей земли.
Зольф привык к этой разношёрстной толпе и уже давно не замечал ни её назойливого, проникающего под кожу шума, ни её безалаберной агрессии, ни смутно сливающегося водоворота лиц: они смазывались в пространстве перед его глазами, росли и перемещались вокруг него, постоянно меняясь и вылепляясь в какие-то новые формы, и это одновременно забавляло и неподдельно интересовало. Это было чем-то похоже на теорию алхимии, с течением времени бесконечно меняющейся в руках творца, которую он читал в тайком открытой в углу библиотеки книге. Может, те, кто создал её, слишком хорошо знали ту самую вечную humanae naturae, превратившуюся в фундамент самой алхимии, перетаскиваемую из книги в книгу, уже не первое столетие как ставшую для этой неустойчивой науки чем-то совершенно обыденным?
— Ай! — Неловкий вскрик раньше разума дал понять о неуклюжем столкновении.
— Ничего страшного.
Буркнув малоразличимое «простите», Зольф поправил фуражку и покосился на прохожего — вернее, прохожую; тонкая рыжая женщина в красном дружелюбно улыбалась, придерживая на груди вышитое алым стеклянным бисером покрывало, но мальчишке стало не по себе.
— Ты куда спешишь, мальчик?
— Никуда!
Глаза у женщины тоже были красны и прозрачны, а волосы струились магмовым пламенем и в мягком голосе звенели отголоски Крэтского моря; Зольф поёжился и, отвернувшись, торопливо зашагал к дому.
«Тьфу, наваждение».
Перебежав площадь, он свернул в узкий, выученный наизусть окраинный переулок, зелёно-розово-серый от осеннего цветения и какого-то особо ценного, давно заложенного в основания старых построек камня, прозрачно-медово светящегося в свете осеннего солнца. Некоторые дома на старый манер лепились друг к другу, сливаясь стенами и налезая крышами, образовывая переплетения переулков и узких ходов.
Ещё издалека Зольф насторожился, и бойкий пацанячий шаг, отбивающий марш по мощёной, отглаженной сотнями каблуков и подошв дороге, сбился на медленное волочение ощутимо уставших, ноющих после бега ног.
Обычно, если он задерживался — мать всегда возвращалась домой с рынка раньше, чем у него заканчивались уроки, зачастую дотягивавшиеся едва ли не до трёх пополудни, а в иные дни вообще не выходила, готовя нехитрый обед и встревожено выглядывая с крыльца — не бежит ли ребёнок домой? — пенсии, получаемой на имя вдовы и сына после смерти отца, конечно же, не могло хватить на всё, но всё же зимой перебиться было можно, перешитый френч вполне сгодится на холода, а тёплые ботинки можно и не покупать — обмотать ноги старым шарфом, натянуть сапоги и быстро добежать, заодно и согреешься. Жизнь как жизнь. У иных после кризиса и похуже.
Если бы…
Жалко, что уже нельзя, как всего лишь три или четыре года назад, подбежать к маме, едва заметив её передник, и обнять её, прижимаясь щекой к мягкой душистой красно-клетчатой привычной рубашке, от которой так хорошо пахнет выпечкой, яблочным пирогом и какими-то неизвестными безымянными цветами. Он уже не маленький. Теперь он — мужчина в доме.
Отгоняя непрошеные, колко подкатившие тугим комом к горлу мысли, Зольф зашагал шире.
Дверь, оказавшаяся рядом с дрожащей, робко протянутой к ручке ладонью после неимоверного преодоления нескольких метров, полных какого-то терзания, поддалась на удивление легко, и в первую секунду это показалось добрым знаком.
— Мам, я дома! — радостно закричал Зольф, с облегчением хлопая портфелем о пол и чуть ли не через голову второпях стягивая показавшееся необычайно неудобным и тесным пальто.
По комнате гулял унылый ветер.
Страница 3 из 5
