Фандом: Гарри Поттер. Сентябрь 1998. Вторая магическая война только что закончилась, и волшебный мир медленно приходит в себя. Ремус по просьбе Гарри перебирается снова на Гриммо, все еще пытаясь справиться с призраками прошлого. Выживший в битве за Хогвартс Северус предстает перед судом за совершенные во время войны преступления. Этой осенью им обоим нужно решить, что они возьмут с собой из прошлого, а что оставят позади — однако выбор зависит не только от них
Добавить в моё избранное
105 мин, 1 сек 17472
— Да ладно, это же самое веселое во всем деле! Кроме того, — начал Ремус невинно, внезапно чувствуя отчаянную смелость, — Гарри, кажется, упоминал как-то один подписанный учебник зельеварения…
Заметив промелькнувшую в глазах Северуса панику, он поспешил добавить:
— Так что — поскольку «Карта дома на площади Гриммо» звучит как-то не очень, как насчет«Плана Полукровок»?
Ему показалось, что сейчас он дорого заплатит за глупые шутки, но потом Северус — возможно, тронутый множественным числом в названии — расслабился и позволил себе легкую улыбку:
— Хорошо, что не «Карта двух кретинов».
Усмешка притаилась в уголках его губ, и Ремус твердо решил сохранить ее в памяти и представить себе, когда они будут называть карту.
Всю следующую неделю Северус рисовал карту, а Ремус накладывал на нее чары. Он прекрасно осознавал, что такая увлеченность скорее всего была вызвана скукой и сводящим с ума бездельем, но был втайне благодарен за возможность делать что-то вместе. Он по-прежнему иногда заходил к Северусу в теплицу, но карта стала для них чем-то, что принадлежало им вместе, обоим. И в ней не было связанных с прошлым ловушек.
По мере того, как на карте появлялись новые этажи, они пробовали все новые заклинания, и когда черные точки на пергаменте смогли обойти дом целиком, а их имена были видны почти на протяжении всего пути, Ремус уже не мог вспомнить, с чьей подачи все получилось. Северус подписал карту без возражений и добавил ниже что-то на латыни.
— Никому не верю, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд.
Они настолько увлеклись самим процессом, что почти забыли, с какой целью карта изначально рисовалась. Когда все было готово, они вызвали Кричера под предлогом возвращения ему одолженных бумаг, и убедились, что точка с его именем появилась на пергаменте. Когда домовик вернулся в Хогвартс, Ремус, нахмурившись, долго смотрел на их с Северусом миниатюрные версии. Остальной дом упрямо оставался пустым.
Северус, разумеется, прочел его как открытую книгу:
— Только не говори, что ты разочарован, потому что тут не крадется никто посторонний!
— В этом было бы больше смысла, чем в остальных версиях!
Северус явно сомневался в этом, но не стал спорить. Красноречивое молчание ясно дало понять, что, хотя они оба изо всех сил старались списать все случившееся на потустороннюю атмосферу дома, грызущая неуверенность росла день ото дня.
Эйфория от создания карты не смогла продлиться долго; наблюдать за тем, как их точки передвигаются по дому, быстро интересно лишь до определенной черты. Поскольку только Ремус мог использовать карту, он почти всегда носил ее с собой, и у него вошло в привычку смотреть на нее, особенно по ночам, чтобы убедиться, что они по-прежнему одни в полном скрипов доме.
Искра, зажженная осознанием собственной необходимости, быстро погасла в глазах Северуса, и он снова посвящал большую часть времени своей теплице и оборудованной в кухонном углу лаборатории. В отличие от Сириуса, которому несмотря на все предупреждения, удавалось время от времени сбежать псом на волю, Северус был в буквальном смысле приговорен к нахождению в четырех стенах. Ремус по опыту знал, что в таком месте, как старый дом Блэков, и два месяца могли показаться пожизненным заключением. Наблюдая, как Северус все чаще отказывается от еды и как заостряются день за днем его скулы, он иногда спрашивал себя — не жалеет ли тот, что выбрал дом на Гриммо вместо Азкабана? Даже в приступе самоуничижения Ремус не считал себя тюремщиком, но была какая-то жестокая ирония в том, что судьба Сириуса, кажется, повторялась…
Несмотря на многообещающее начало, пропасть молчания снова ширилась между ними. Ремус предложил еще одну партию в плюй-камни или в шахматы, но Северус отказался, ссылаясь на занятость с зельями, хотя по большей части сидел перед камином и угрюмо смотрел на огонь, пока очередное зелье тихонько булькало в котле.
Он со скрытым облегчением получил предложение от молодой семьи, в летнем домике которой поселились спасающиеся от мороза златоглазки. Сказав Северусу, что вернется к вечеру, он аппарировал в Северную Англию, где его ждал маленький домик на обледенелом холме. Там, в отличие от Лондона, уже выпал первый снег, и Ремус скользил и спотыкался в снежной жиже, пробираясь навстречу уже поджидающим его супругам.
Вернулся он ближе к полуночи, весь промокший и продрогший до костей. Златоглазки оказались серьезным противником и не желали отдавать завоеванный дом, так что еще он гонялся за ними под снегом по всему двору, не давая проникнуть обратно через заднюю дверь. Дрожа, он вскарабкался по лестнице на свой этаж и — решив, что слишком устал, чтобы идти в душ — просто переоделся в сухое и забрался под одеяло. У него мелькнула мысль, не посмотреть ли карту, но он уже наполовину спал и решил, что обойдется.
Заметив промелькнувшую в глазах Северуса панику, он поспешил добавить:
— Так что — поскольку «Карта дома на площади Гриммо» звучит как-то не очень, как насчет«Плана Полукровок»?
Ему показалось, что сейчас он дорого заплатит за глупые шутки, но потом Северус — возможно, тронутый множественным числом в названии — расслабился и позволил себе легкую улыбку:
— Хорошо, что не «Карта двух кретинов».
Усмешка притаилась в уголках его губ, и Ремус твердо решил сохранить ее в памяти и представить себе, когда они будут называть карту.
Всю следующую неделю Северус рисовал карту, а Ремус накладывал на нее чары. Он прекрасно осознавал, что такая увлеченность скорее всего была вызвана скукой и сводящим с ума бездельем, но был втайне благодарен за возможность делать что-то вместе. Он по-прежнему иногда заходил к Северусу в теплицу, но карта стала для них чем-то, что принадлежало им вместе, обоим. И в ней не было связанных с прошлым ловушек.
По мере того, как на карте появлялись новые этажи, они пробовали все новые заклинания, и когда черные точки на пергаменте смогли обойти дом целиком, а их имена были видны почти на протяжении всего пути, Ремус уже не мог вспомнить, с чьей подачи все получилось. Северус подписал карту без возражений и добавил ниже что-то на латыни.
— Никому не верю, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд.
Они настолько увлеклись самим процессом, что почти забыли, с какой целью карта изначально рисовалась. Когда все было готово, они вызвали Кричера под предлогом возвращения ему одолженных бумаг, и убедились, что точка с его именем появилась на пергаменте. Когда домовик вернулся в Хогвартс, Ремус, нахмурившись, долго смотрел на их с Северусом миниатюрные версии. Остальной дом упрямо оставался пустым.
Северус, разумеется, прочел его как открытую книгу:
— Только не говори, что ты разочарован, потому что тут не крадется никто посторонний!
— В этом было бы больше смысла, чем в остальных версиях!
Северус явно сомневался в этом, но не стал спорить. Красноречивое молчание ясно дало понять, что, хотя они оба изо всех сил старались списать все случившееся на потустороннюю атмосферу дома, грызущая неуверенность росла день ото дня.
Эйфория от создания карты не смогла продлиться долго; наблюдать за тем, как их точки передвигаются по дому, быстро интересно лишь до определенной черты. Поскольку только Ремус мог использовать карту, он почти всегда носил ее с собой, и у него вошло в привычку смотреть на нее, особенно по ночам, чтобы убедиться, что они по-прежнему одни в полном скрипов доме.
Искра, зажженная осознанием собственной необходимости, быстро погасла в глазах Северуса, и он снова посвящал большую часть времени своей теплице и оборудованной в кухонном углу лаборатории. В отличие от Сириуса, которому несмотря на все предупреждения, удавалось время от времени сбежать псом на волю, Северус был в буквальном смысле приговорен к нахождению в четырех стенах. Ремус по опыту знал, что в таком месте, как старый дом Блэков, и два месяца могли показаться пожизненным заключением. Наблюдая, как Северус все чаще отказывается от еды и как заостряются день за днем его скулы, он иногда спрашивал себя — не жалеет ли тот, что выбрал дом на Гриммо вместо Азкабана? Даже в приступе самоуничижения Ремус не считал себя тюремщиком, но была какая-то жестокая ирония в том, что судьба Сириуса, кажется, повторялась…
Несмотря на многообещающее начало, пропасть молчания снова ширилась между ними. Ремус предложил еще одну партию в плюй-камни или в шахматы, но Северус отказался, ссылаясь на занятость с зельями, хотя по большей части сидел перед камином и угрюмо смотрел на огонь, пока очередное зелье тихонько булькало в котле.
Он со скрытым облегчением получил предложение от молодой семьи, в летнем домике которой поселились спасающиеся от мороза златоглазки. Сказав Северусу, что вернется к вечеру, он аппарировал в Северную Англию, где его ждал маленький домик на обледенелом холме. Там, в отличие от Лондона, уже выпал первый снег, и Ремус скользил и спотыкался в снежной жиже, пробираясь навстречу уже поджидающим его супругам.
Вернулся он ближе к полуночи, весь промокший и продрогший до костей. Златоглазки оказались серьезным противником и не желали отдавать завоеванный дом, так что еще он гонялся за ними под снегом по всему двору, не давая проникнуть обратно через заднюю дверь. Дрожа, он вскарабкался по лестнице на свой этаж и — решив, что слишком устал, чтобы идти в душ — просто переоделся в сухое и забрался под одеяло. У него мелькнула мысль, не посмотреть ли карту, но он уже наполовину спал и решил, что обойдется.
Страница 17 из 29
