Фандом: Гарри Поттер. Сентябрь 1998. Вторая магическая война только что закончилась, и волшебный мир медленно приходит в себя. Ремус по просьбе Гарри перебирается снова на Гриммо, все еще пытаясь справиться с призраками прошлого. Выживший в битве за Хогвартс Северус предстает перед судом за совершенные во время войны преступления. Этой осенью им обоим нужно решить, что они возьмут с собой из прошлого, а что оставят позади — однако выбор зависит не только от них
Добавить в моё избранное
105 мин, 1 сек 17476
Он допил остывший кофе, проглотив вместе с ним так и не произнесенные слова.
В тот же вечер он побывал в Мунго. На этот раз он решил позаботиться обо всем заранее и без проблем получил месячную порцию волчьелычного зелья. Возле стойки регистратуры околачивалось несколько посетителей, одетых в слегка потрепанные мантии, кое с кем он был даже знаком. Они поболтали о всяких пустяках, но когда его принялись поздравлять с полученной наградой, Ремус быстро придумал подходящую причину, чтобы уйти.
Вместо того, чтобы аппарировать прямо на Гриммо, он отправился на север. Вспомнить адрес, который он мельком слышал много лет назад, удалось далеко не сразу, но годы, проведенные в бесконечных странствиях, научили его запоминать названия мест и благословили умением хорошо ориентироваться на местности.
Пока он брел по незнакомому городу, пошел снег. Хотя торчавшая на горизонте фабричная труба не извергала дым, падавшие на щеки снежинки казались тяжелыми и грязными; забытые на одинокой веревке простыни давно уже превратились в серые тряпки. Река, проглядывающая сквозь ряды одинаковых кирпичных домов, заледенела, но даже сквозь лед пробивался ее едкий запах, от которого воздух в легких казался кислым. Откуда-то издалека доносилось эхо одиноких шагов, однако он никого не встретил, если не считать наблюдавшей за ним из окна киоска женщины, но и она быстро опустила жалюзи.
В конце концов, найти дом Северуса оказалось несложно. Дом находился в конце длинной улицы, так что было заметно издалека, какая судьба его постигла. Даже если у Ремуса были какие-то смутные надежды спасти что-то из руин, они быстро развеялись по мере приближения к пожарищу.
Пожар был быстрым и беспощадным. Под ботинками хрустело стекло, видимо, выбитое из окон взрывной волной. Наполовину обрушившаяся внутрь крыша доходила почти до первого этажа, почерневшая дверь болталась на одной петле… Железный желоб на стене искривился от жара и теперь выпирал на останках дома, как выгнувшийся от боли позвоночник. Хотя Ремус уже знал, что случилось с домом, его было легко выделить из множества похожих: на обугленной стене кто-то написал красной краской, и зачарованная надпись эта пережила пламя. «ПРЕДАТЕЛЬ!»
Только сейчас, в этом злобном захолустье, Ремус в первый раз понял, что Северус действительно потерял все. Даже если суд снял бы с него все обвинения — у него больше не было ни работы, дававшей крышу над головой, ни дома, разрушенного и опозоренного. Само имя его оказалось измарано в грязи: для одних он был сомнительным перебежчиком, для других — худшим из предателей. Смешно. Ремусу потребовалось добраться до Коукворта, чтобы понять то, что Северус ясно сказал на последнем суде… У него не было никого. Никого.
Одиночество и необходимость начинать жизнь сначала были слишком знакомы Ремусу. Он мог понять Северуса как никто другой, и все же… Бросив на дом последний взгляд, он перенесся обратно в Лондон, в дом на площади Гриммо.
Он стряхнул в прихожей перепачканные ботинки и сразу направился на кухню — умываться. Кран дрожал, жалобно стонал и кашлял привычно холодной водой, но Ремус ощущал себя благодарным даже за незначительные удобства, которые его окружали, за дом, так ревниво охраняющий свои секреты, и за все, что в этом доме происходило.
После недолгих поисков он нашел Северуса в теплице — тот пересаживал уже основательно подросшие кустики какого-то растения в горшочки побольше и не сразу заметил, что Ремус стоит в дверях и смотрит на него.
— Что? — спросил Северус раздраженно, но в голосе было больше удивления, чем чего-то еще.
— Ничего, — покладисто ответил Ремус, рассматривая горшки, которые окружали стоящего между ними на коленях Северуса, словно маленькие планеты. Его все еще беспокоила та же мысль, которая пришла к нему в тупике Прядильщиков и никак не могла его отпустить: что без войны, без смерти, без потерь, когда казалось, что из легких пропал весь воздух или из мира все краски, без украденного у них обоих детства — они, наверное, не были бы сейчас здесь. Казалось неправильным чувствовать себя счастливым из-за чего-то, к чему привела бесконечная цепь несчастий, от их раннего детства до сегодняшнего дня… И все же, после всего, что было, в этом странном доме, надежда робко пробивалась наружу, как ростки из крохотного горшочка, которые сейчас уже тянулись вверх в поисках тепла и света.
Ночей, проведенных в одной постели, при всей их очевидной невинности, оказалось достаточно, чтобы воображение Ремуса начало работать. К нему вернулись те же фантазии, которые иногда приходили в школе — окрашенные жгучим стыдом обрывки снов и липкие простыни по утрам. Друзья, возможно, приняли его «ежемесячную проблему», но уже тогда он понимал, что существовали куда худшие — с их точки зрения — вещи, и неуместные мечты о враге их четверки, безусловно, входили в этот список.
В тот же вечер он побывал в Мунго. На этот раз он решил позаботиться обо всем заранее и без проблем получил месячную порцию волчьелычного зелья. Возле стойки регистратуры околачивалось несколько посетителей, одетых в слегка потрепанные мантии, кое с кем он был даже знаком. Они поболтали о всяких пустяках, но когда его принялись поздравлять с полученной наградой, Ремус быстро придумал подходящую причину, чтобы уйти.
Вместо того, чтобы аппарировать прямо на Гриммо, он отправился на север. Вспомнить адрес, который он мельком слышал много лет назад, удалось далеко не сразу, но годы, проведенные в бесконечных странствиях, научили его запоминать названия мест и благословили умением хорошо ориентироваться на местности.
Пока он брел по незнакомому городу, пошел снег. Хотя торчавшая на горизонте фабричная труба не извергала дым, падавшие на щеки снежинки казались тяжелыми и грязными; забытые на одинокой веревке простыни давно уже превратились в серые тряпки. Река, проглядывающая сквозь ряды одинаковых кирпичных домов, заледенела, но даже сквозь лед пробивался ее едкий запах, от которого воздух в легких казался кислым. Откуда-то издалека доносилось эхо одиноких шагов, однако он никого не встретил, если не считать наблюдавшей за ним из окна киоска женщины, но и она быстро опустила жалюзи.
В конце концов, найти дом Северуса оказалось несложно. Дом находился в конце длинной улицы, так что было заметно издалека, какая судьба его постигла. Даже если у Ремуса были какие-то смутные надежды спасти что-то из руин, они быстро развеялись по мере приближения к пожарищу.
Пожар был быстрым и беспощадным. Под ботинками хрустело стекло, видимо, выбитое из окон взрывной волной. Наполовину обрушившаяся внутрь крыша доходила почти до первого этажа, почерневшая дверь болталась на одной петле… Железный желоб на стене искривился от жара и теперь выпирал на останках дома, как выгнувшийся от боли позвоночник. Хотя Ремус уже знал, что случилось с домом, его было легко выделить из множества похожих: на обугленной стене кто-то написал красной краской, и зачарованная надпись эта пережила пламя. «ПРЕДАТЕЛЬ!»
Только сейчас, в этом злобном захолустье, Ремус в первый раз понял, что Северус действительно потерял все. Даже если суд снял бы с него все обвинения — у него больше не было ни работы, дававшей крышу над головой, ни дома, разрушенного и опозоренного. Само имя его оказалось измарано в грязи: для одних он был сомнительным перебежчиком, для других — худшим из предателей. Смешно. Ремусу потребовалось добраться до Коукворта, чтобы понять то, что Северус ясно сказал на последнем суде… У него не было никого. Никого.
Одиночество и необходимость начинать жизнь сначала были слишком знакомы Ремусу. Он мог понять Северуса как никто другой, и все же… Бросив на дом последний взгляд, он перенесся обратно в Лондон, в дом на площади Гриммо.
Он стряхнул в прихожей перепачканные ботинки и сразу направился на кухню — умываться. Кран дрожал, жалобно стонал и кашлял привычно холодной водой, но Ремус ощущал себя благодарным даже за незначительные удобства, которые его окружали, за дом, так ревниво охраняющий свои секреты, и за все, что в этом доме происходило.
После недолгих поисков он нашел Северуса в теплице — тот пересаживал уже основательно подросшие кустики какого-то растения в горшочки побольше и не сразу заметил, что Ремус стоит в дверях и смотрит на него.
— Что? — спросил Северус раздраженно, но в голосе было больше удивления, чем чего-то еще.
— Ничего, — покладисто ответил Ремус, рассматривая горшки, которые окружали стоящего между ними на коленях Северуса, словно маленькие планеты. Его все еще беспокоила та же мысль, которая пришла к нему в тупике Прядильщиков и никак не могла его отпустить: что без войны, без смерти, без потерь, когда казалось, что из легких пропал весь воздух или из мира все краски, без украденного у них обоих детства — они, наверное, не были бы сейчас здесь. Казалось неправильным чувствовать себя счастливым из-за чего-то, к чему привела бесконечная цепь несчастий, от их раннего детства до сегодняшнего дня… И все же, после всего, что было, в этом странном доме, надежда робко пробивалась наружу, как ростки из крохотного горшочка, которые сейчас уже тянулись вверх в поисках тепла и света.
Ночей, проведенных в одной постели, при всей их очевидной невинности, оказалось достаточно, чтобы воображение Ремуса начало работать. К нему вернулись те же фантазии, которые иногда приходили в школе — окрашенные жгучим стыдом обрывки снов и липкие простыни по утрам. Друзья, возможно, приняли его «ежемесячную проблему», но уже тогда он понимал, что существовали куда худшие — с их точки зрения — вещи, и неуместные мечты о враге их четверки, безусловно, входили в этот список.
Страница 21 из 29
