Неприкаянные

Ремус был здесь в последний раз весной, когда на затенявших маленькое кладбище разросшихся липах только пробивались листья, а сейчас обнаженные деревья дрожали на холодном ветру. То тут, то там в снегу были протоптаны узкие тропинки между могилами, и Ремус шел впереди, пока они не дошли до нужного надгробья. Тонкс была похоронена рядом с отцом, а возле них спали вечным сном поколения их предков.

Андромеда наклонилась, чтобы смахнуть снег с могильной надписи затянутой в перчатку рукой, давая Ремусу возможность незаметно рассмотреть себя. Он не мог избавиться от мысли, что все случившееся наконец стерло даже самое отдаленное сходство между ней и покойной сестрой, как будто для этого было достаточно одной силы воли. Он знал, что Андромеда по просьбе Кингсли участвовала в новом проекте Министерства: нужно было связаться со всеми магглами, родственники которых стали случайными жертвами войны. Еще она поддерживала тех ведьм и волшебников, чьи магглорожденные мужья и жены подверглись гонениям или были убиты.

— Кингсли говорил что-то насчет совместного Рождества в Норе, — вдруг сказала она, выпрямляясь. — Ты придешь?

Ремус покачал головой. Все, от Гарри до Молли, приглашали его в Нору, но он объявил, что проведет Рождество на площади Гриммо вместе с Северусом. Целители обещали, что к тому времени он уже выйдет из больницы.

— В любом случае… Приходи как-нибудь ко мне на обед после Нового года, хорошо?

Ремус вспомнил пришедшее на прошлой неделе извещение о повторном слушании дела Северуса — что-то в письме давало понять, что речь идет скорее о формальности — и, слегка смущаясь, с надеждой ответил:

— Возможно, я приду не один, — тут он вспомнил, с кем разговаривает, и торопливо добавил: — Я понимаю, это слишком странно, конечно…

Андромеда только пожала закутанными в черное плечами:

— Если ты счастлив, я только рада. Дора хотела бы этого.

— А если это будет… хм… мужчина?

Ремус ни с кем еще не разговаривал на эту тему, и сейчас ему захотелось удрать, как испуганный ребенок. Андромеда не выглядела удивленной, лишь слегка приподняла бровь.

— Ремус, я провела всю юность, наблюдая за праздниками чистокровных волшебников. Поверь, меня мало чем можно шокировать!

Смех, к которому примешивалась изрядная доля иронии, сорвался с его губ:

— Увидим.

Но Ремус никак не мог согнать с лица облегченную улыбку. Андромеда улыбнулась в ответ, взяла его под руку, и они вместе двинулись обратно к воротам.

В тот же вечер Ремус собирался навестить Северуса в Мунго. Перед тем, как выйти из дома, он поднялся по скрипучим ступеням на самый верхний этаж и решительно открыл дверь в бывшую комнату Сириуса.

Если бы ему пришло в голову сделать это раньше, он бы, наверное, заметил, что комната не была источником неведомого зла — просто спальня, полная пыли. Присев на кровать, Ремус осмотрелся вокруг, вспоминая о проведенных здесь минутах. Из всех мест в доме он выбрал именно это, чтобы сказать то, что собирался.

— Мне очень жаль, — наконец выговорил он. То, что Сириус не был виноват в странностях, творившихся в доме, не имело значения. То, что Ремус на мгновение был готов поверить в его вину — имело.

Недоверие всегда надламывало их дружбу, вплоть до того, что они готовы были счесть друг друга предателями в смутные дни первой войны. Только теперь Ремус осознал, что он никогда и не давал Сириусу возможности понять, постоянно уходя в сторону и прячась за стеной собственного молчания, никогда не спорил с ним, боясь конфликтов и ссор. Может быть, Сириус, зная его достаточно хорошо, все-таки догадывался, что Ремус что-то скрывает, и подозревал худшее? Было несправедливо после всех этих лет обвинять Сириуса в бесчисленных глупостях их детства и идиотизме взрослых лет — потому что он и сам был в них виноват. Ремус никак не мог отпустить прошлое, цеплялся за него, и это больше говорило о его неуверенности, чем о привидениях в доме.

На дверце шкафа висел знакомый плакат с мотоциклом и лежащей на нем полураздетой красоткой, которая внезапно подмигнула Ремусу. Он усмехнулся и вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.

В больнице святого Мунго полным ходом шла подготовка к Рождеству. Когда Ремус вышел из лифта, в нос ударил запах омелы и имбирных пряников, а из радио на стойке доносился последний послевоенный хит Селестины Уорлок «Я вернусь к Рождеству».

Поскольку Северус все еще номинально считался подследственным, ему выделили отдельную палату. Ремус пробрался через шумную толпу в холле к дальнему крылу, где была комната Северуса, кивнул знакомому аврору, сидевшему перед дверью, и пообещал посторожить, пока тот ходит за кофе. Стоя в коридоре, он заметил, что дверь в палату приоткрыта и оттуда доносятся негромкие голоса. Ремус решил, что там кто-то из целительниц, открыл дверь чуть шире, и очень удивился, увидев Минерву МакГонагалл, которая сидела на единственном в комнате стуле возле кровати.