Неприкаянные

Насколько Ремус понял из разговора, они встретились впервые после того столкновения весной. Когда он заглянул внутрь, Минерва как раз говорила:

— Мне кажется, уместно принести извинения лично, когда заставляешь кого-то сбежать, выпрыгнув из окна.

— Я не «сбегал», — раздраженно поправил ее Северус. Из-за установленной перед кроватью ширмы Ремус не видел его лица, но вполне мог представить себе выражение. — Это было тактическое отступление, к которому мне пришлось прибегнуть, чтобы не причинить тебе вреда.

— В таком случае позволь мне перефразировать: спасибо, что выпрыгнул из окна ради меня.

Ремусу пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя смехом. Когда он повернулся обратно, оба собеседника снова были серьезны.

— Если ты пришла, чтобы извиниться, это совершенно напрасно, — сказал Северус. — Ты действовала так, как считала в той ситуации правильным, и я ни в чем тебя не виню.

— Зато я виню себя, — твердо сказала Минерва. Ее лицо прорезали строгие недовольные морщины, и школьник внутри Ремуса вздрогнул от страха. — Северус, мы работали вместе восемнадцать лет! Я должна была научиться видеть, когда мне врут прямо в лицо.

— Ты не должна была знать. Никто не должен был знать. Альбус…

— Об этом я тоже хотела поговорить с тобой. Ты знаешь, что значил для меня Альбус, но… Почему он не доверился мне, когда речь шла о безопасности школы? Даже если не говорить о тебе и твоем душевном здоровье — и нет, я не считаю это неважным — как насчет учеников? Если бы я знала, что мы оба пытаемся их уберечь, вместо того, чтобы прятать от тебя деятельность Отряда Дамблдора, я могла бы… — Минерва покачала головой и вздохнула. — Альбус сам все время повторял, что не время бороться друг с другом, когда есть общий враг. Я думала, у него хватит ума последовать собственному совету.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Ремус все еще не видел лица Северуса и даже не мог себе представить, с каким выражением тот смотрит на Минерву. Наконец он нарушил молчание:

— Мы оба знаем, что это не так. Всего два слова: рождество девяностого.

Минерва вздрогнула так, что даже Ремус заметил:

— Мы же договорились никогда не упоминать о том вечере!

— И я едва не унес эту тайну с собой в могилу.

Губы Минервы знакомо изогнулись, и Ремус готов был поклясться, что она, словно зеркало, отражает усмешку Северуса. В воздухе витало странное чувство — смесь облегчения и осторожной надежды.

Наконец Минерва поднялась:

— Мне пора. Подарки, к сожалению, сами себя не купят.

— Можешь заодно напомнить Ремусу, зачем нужны двери. Он уже пятнадцать минут стоит в коридоре!

Ремус зашел как раз вовремя, чтобы увидеть, как брови Минервы медленно опускаются на положенное им место. Аврор вернулся с двумя чашками кофе и протянул одну из них Ремусу, который, в свою очередь, предложил ее Минерве в качестве своеобразного извинения. Та отказалась, сказав, что уже уходит.

— В любом случае, — обратилась она к Северусу, — если я хоть чем-то могу помочь, ты знаешь, где меня найти. Разумеется, это касается и свидетельства на суде.

Минерва быстро пожала его лежащую поверх одеяла руку и вышла, одобрительно кивнув Ремусу на прощание. Сев на освободившийся стул, Ремус заметил, что пока его не было, на столе появился букет белых гладиолусов. На прикрепленной к нему карточке не было подписи, но по почерку Ремус решил, что цветы прислала Нарцисса.

— А что случилось на рождество девяностого? — поинтересовался он. Сначала казалось, что Северус не собирается отвечать, но потом тот пробурчал:

— Ты когда-нибудь танцевал самбу? Нет? Ну, если ты спросишь у тех, кто в этом участвовал, они тоже скажут, что никогда.

Когда Министерство выдало разрешение, и Северуса доставили в Мунго, сначала его состояние резко ухудшилось — яд, циркулирующий в теле, сопротивлялся исцелению, так что Ремус практически переселился в больницу и спал в палате Северуса. В последние несколько дней лечение наконец-то начало действовать — возможно, потому, что Северус с его помощью составил длинный список необходимых зелий и процедур, заявив, что с уровнем больничных зельеваров вполне можно позвать Лонгботтома делать зелья.

Сейчас Северус сидел на кровати, уже похожий сам на себя, не такой бледный и изможденный, как раньше. Как только Ремус устроился поудобнее, он заявил:

— Никогда не догадаешься, кто меня сегодня навещал! Рита Скитер.

— Не может быть.

На лице Северуса появилось выражение глубокой неприязни:

— Судя по всему, эта… журналистка собирается посвятить третью часть трилогии о директорах Хогвартса мне.

Слегка отойдя от потрясения, Ремус спросил:

— Но… две ее первые книги были опубликованы после смерти Диппета и Альбуса, разве нет? Тогда как…

— Вот и я удивился.