Неприкаянные

На мгновение он как-то забыл, что сейчас не его первая осень в этом доме, и ему показалось, всего на секунду, что это Сириус, а не Северус спускается по лестнице. Он даже чуть не прокомментировал прочитанное: «Сириус, глянь-ка, никогда не догадаешься, кого назначили»… Но слова превратились во рту в пепел. Масляные лампы обрисовали лицо Северуса и его позу, слишком сдержанную для Сириуса, который — Ремус помнил — в последние месяцы бродил по комнатам, как больной пес.

Ремус моргнул, прогоняя призраков. У него вырвался нервный смешок:

— Ничего. Просто этот чертов дом.

Северус поднял было бровь, но потом пробормотал что-то вроде «да, я слышал» или«ты, должно быть, спятил». Либо все-таки первое, либо он уже привык завтракать с помешанным, потому что просто налил себе супу из стоящей на плите кастрюли и сел напротив Ремуса.

Ремус ел и пытался читать газету, но безуспешно. Его мысли все время перескакивали на только что случившееся, он внезапно понял, что они едят вместе за одним столом в первый раз после за долгие годы. Краем глаза он следил, как Северус нехотя прихлебывает суп, пока тот наконец не отставил в сторону почти полную тарелку.

Ремус попытался придать лицу выражение легкого интереса:

— Невкусно?

— Мне сейчас все невкусно, — буркнул Северус и кивнул в сторону газеты: — Прочитал?

Ремус отдал газету и решил ничего больше не спрашивать. Северус в свою очередь углубился в чтение, а он собрал тарелки и — поскольку Кричер отсутствовал и не мог начать с ним войну за мытье посуды — перемыл их. Обычные повседневные дела всегда возвращали его в реальность.

Ставя воду для чая, он обернулся и разглядел через поверх плеча Северуса один из заголовков:

— Они собираются посмертно наградить Скримджера Орденом Мерлина, — услышал он собственный голос.

Северус раздраженно повернулся к нему:

— Я же только что спросил, прочитал ли…

— Первой степени! — продолжил Ремус, не обращая на него внимания. Во рту стало горько и тухло, желчь, поднявшаяся из желудка, обжигала, прорываясь наружу. Северус все еще смотрел на него, и он добавил, голосом, который сам не узнавал: — Тонкс дали всего лишь вторую.

Кастрюля с супом все еще стояла на плите, и Ремус вдруг ощутил совершенно ребяческое желание швырнуть ее через всю кухню. Хотелось стащить с полок стоящую там надгробными камнями фарфоровую посуду и расколотить ее на звенящие кусочки, растоптать в пыль, такую мелкую, что она исчезнет в щелях на полу.

Голос Северуса рывком вернул его обратно в настоящее:

— Тебе тоже дали, — без всякого выражения заметил он.

Это было правдой. Орден самого Ремуса, должно быть, до сих пор валялся где-то в шкафу, в самом низу, под грудой одежды, куда он его зашвырнул, вернувшись домой после скромной праздничной церемонии. Там было написано «За храбрость и неоценимые заслуги перед Магической Британией». Ему казалось нелепым называть неоценимым нечто, что у него все еще было, а у Тонкс — нет.

Сидевший за столом Северус наполовину повернулся к нему.

— Люпин?

На самом деле Ремус понимал, что его внезапно вспыхнувший гнев не имеет под собой никаких оснований. Тонкс всегда было плевать на любые награды. Сейчас она, наверное, рассмеялась бы ему прямо в лицо, увидев, как он сам себя заводит.

— Люпин! — надавил Северус.

Ремус заставил себя отпустить спинку стула, в которую судорожно вцепились его побелевшие пальцы.

— Это просто… чертовски несправедливо, понимаешь?

Северус поднял брови слишком равнодушно, чтобы Ремус и правда поверил в его непонимание. Сил что-то выяснять не было, так что он просто тяжело вздохнул и занялся чайником, который уже вовсю свистел на плите. Наполняя чашки, он спиной чувствовал тяжелый взгляд Северуса, но в кухне стояла тишина, густая, как застывшая кровь.

Когда Ремусу удавалось быть с собой до конца откровенным, он признавался себе: помимо вины за то, что выжил, его терзало и другое чувство. В те дни, что он провел в больнице, где его лечили и за ним ухаживали, он все пытался мысленно представить себе открывшуюся перед ним пустоту, заполненную следами и гранями, которые оставила Тонкс. Он вспоминал истории о парах, где после смерти одного второй тосковал о нем, как о потерянной ноге или руке, но как он ни старался — не мог этого испытать. Скорее он тосковал по Тонкс, как закоренелый преступник по месту своего преступления, это было странной смесью привязанности и ужаса. Его тошнило от всего этого.

Если бы у него хватило глупости с кем-нибудь поделиться своими мыслями, ему наверняка сказали бы, что никто и не ждал от него скорби безутешного вдовца. Прошел почти год, как Тонкс осторожно заговорила о свадьбе — и вскоре они расстались, более или менее по инициативе самого Ремуса. И все равно его неспособность к нормальным чувствам больно ранила, до сих пор.