Неприкаянные

Тонкс заслуживала лучшего, еще при жизни, и поэтому Ремус был… он был…

Его мысль уменьшилась до точки и пропала, и он вздрогнул, когда Северус потянулся мимо него за чашкой. Подняв глаза, Ремус увидел, что тот смотрит на него, слегка наклонив голову.

Отпив глоток из чашки, Северус вдруг сказал:

— Мои соболезнования, — и, когда Ремус недоуменно нахмурился, пояснил: — В связи с Нимфадорой.

Ремус почувствовал, как еще одна волна раздражения охватывает его — все та же детская злость, но по другому поводу.

— Ты не должен…

— Никто из нас больше ничего не должен, — холодно перебил его Северус, поморщился и, придвинув к себе сахарницу, насыпал в чай полную ложку. — Это не значит, что мы не можем.

В следующие дни сложился режим, который постепенно стал для них постоянным. Днем Северус занимался зельями, которые варил прямо в кухне, а Ремус — содержимым библиотечных полок, если его не вызывали на несколько часов, чтобы избавиться от какой-нибудь нечисти или вредного духа на семейном чердаке. Иногда его узнавали и пытались уговорить остаться на обед, но он каждый раз отказывался и возвращался на Гриммо. В застывшую тишину старого дома, где ничто не напоминало о мире за стенами, упрямо продолжавшем двигаться вперед.

Они ели на кухне, потому что ни один не видел смысла переносить тарелки наверх, в гостиную или столовую. Готовить тоже не было смысла — когда Кричера не было, еда состояла из того, что удавалось быстро выгрести из шкафа или холодильника. Ремус до смешного долго не мог сообразить, что даже без Гарри в шкафах продолжали появляться продукты, так что это, видимо, был не Гарри, а Кричер. Казалось, что Хогвартс все еще кормит их обоих. Ремус подумал даже, не поделиться ли ему этой мыслью с Северусом, но потом решил, что тот вряд ли сочтет это забавным.

Снаружи наступил октябрь, и бесконечные дожди заливали улицы. «Ежедневный Пророк» неуклюже намекал на очищающее воздействие водной стихии, а Ремусу казалось, что вся Британия медленно, но неотвратимо сползает в море. Давящая тишина сменилась разноголосым хором тресков и шорохов, когда осенние шторма проносились через Лондон. Холодный ветер пробирался в оконные щели, и зажатый между соседями дом качался, как стоящий на якоре корабль.

Но хуже всего была сырость. Она была везде — проникала в стены, и обои свисали неровными полосами, как ободранная кожа, ее можно было почувствовать, касаясь ладонью раскисших лестничных перил, от нее разбухали и плохо закрывались двери, а простыни, невзирая на бесчисленные стирки, становились влажными и пахли вытащенными из воды трупами. В те ночи, когда он никак не мог уснуть, Ремус пытался отвлечься от запаха, вслушиваясь в ровный голос дома, который отдавался в его ушах, как хриплое дыхание. Но еще больше он вслушивался в шаги над головой — ночь за ночью, и все время по кругу, по кругу, как шаги загнанного в ловушку зверя.

После одной из таких ночей Ремус подождал, пока Северус приплетется на кухню и нальет себе кофе, а потом спросил:

— Из чистого интереса: твоя бессонница — это что-то новое или ты давно от нее страдаешь?

Северус сердито зыркнул поверх чашки, но мутному от усталости взгляду явно не хватало остроты.

— А то ты не знаешь.

Ремус лениво пожал плечами; по правде говоря, когда он преподавал в Хогвартсе, они с Северусом частенько сталкивались ночью в коридорах, даже если ни один из них не был на дежурстве. Несколько раз они отпускали кутающуюся в халат и зевающую Минерву спать и оставались патрулировать вдвоем, и разделенная на двоих бессонница создавала между ними странную связь, так что по возвращении их взаимные издевки превращались в почти безобидное подтрунивание. Ремус не мог не думать, что их нынешнее совместное существование чем-то походило на те патрулирования — как будто они подсознательно понимали, что должны держаться вместе, если хотят дожить до пасмурного утра, которое все никак не хотело наступать.

Северус отказался от предложенного тоста и принялся сосредоточенно размешивать кофе в своей кружке. Когда ложка трижды звякнула о фарфор, он вдруг сказал:

— Иногда мне кажется, что я не спал целый год.

Ремус поднял на него удивленный взгляд: Северус уже выглядел так, словно сам не понимал, как у него это вырвалось, и явно хотел забрать свои слова обратно.

После секундных раздумий Ремус решил наградить его за искренность и проявить деликатность:

— Неудивительно. В последнее время многие потеряли сон — и по гораздо менее серьезным поводам, — Ремус побарабанил пальцами по столу и вспомнил: — Кстати, я где-то читал, что те, кто занимается окклюменцией, больше прочих подвержены бессоннице. Кажется, это связано с тем, что сознание и во сне не может полностью расслабиться…

Устало опущенные плечи Северуса снова закаменели, а костяшки пальцев, сжимающих кружку, стали совсем белыми.