Фандом: Гарри Поттер. Я всегда буду с тобой. Даже когда меня не будет…
Добавить в моё избранное
11 мин, 0 сек 10085
Боль в сердечной мышце тут же ткнула иглой, и он приглушенно застонал.
«Еще не хватало, чтобы она услышала!»
Стараясь дышать очень медленно и неглубоко, Малфой прикрыл глаза.
«Ну вот, кажется, и все… Не поправлюсь я уже, милая моя девочка. Моя возлюбленная. Моя прекрасная грязнокровная жена»…
От обиды на судьбу хотелось рычать и изрыгать проклятья.
«Мне всего сто четырнадцать! И я так… чертовски мало прожил. А еще меньше прожил с ней!»
Как любой чистокровный маг, он все же надеялся худо-бедно доскрипеть хотя бы лет до ста пятидесяти.
«Мерлин! Еще больше трех десятилетий я мог бы наслаждаться запахом ее волос и звуками голоса… Ощущать вкус губ и прикасаться к ее щеке, до сих пор нежной и мягкой, словно лепесток розы. Нет! Это лепестки роз такие же нежные, как кожа Гермионы… Проклятье!»
Люциусу вспомнился разговор со знаменитым колдомедиком, случившийся несколько лет назад.
— Не хочу вас обманывать. От любого нервного потрясения и в любой момент… — целитель Стивенс удрученно развел руками.
— И что теперь? — процедил сквозь зубы Люциус.
— Боюсь, что ничего. Лишь по мере сил стараться избегать подобных ситуаций, — вынося вердикт, Стивенс явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Есть какой-нибудь другой выход? — уж кто-кто, а Люциус Малфой не привык сдаваться на милость судьбы.
— Гмм… — колдомедик задумался. — Разве что пересадка сердца, как это (кстати, тоже весьма нечасто) происходит у маглов, поскольку сердечная мышца изношена, и восстановить ее ни зельями, ни заклинаниями просто нереально.
— Я готов рассмотреть и этот вариант, обратившись к магловской медицине, — упорно настаивал Люциус в попытке побороться за жизнь.
— Мистер Малфой, поймите меня правильно, — было заметно, что Стивенс искренне сочувствует пациенту. — Дело в том, что операция сложна и непредсказуема, а ваш возраст внушает серьезные опасения в благополучии ее исхода. Простите, но я не хочу дарить вам ложную надежду, а уж тем более отправлять на верную смерть.
— Значит… все? — еле слышно выдавил из себя тот.
— Ну почему же? — целитель откинулся на спинку кресла. — С таким диагнозом можно прожить еще немало лет. Особенно, если соблюдать рекомендации. Никаких злоупотреблений ни пищей, ни алкоголем. Здоровый образ жизни, свежий воздух, регулярный прием поддерживающих зелий и, конечно же, никаких стрессов, мистер Малфой. Никаких.
Вынырнув из воспоминаний, он осторожно потянулся к заветной тетради и медленно, почти не глядя, но наизусть зная, где и что записано, принялся листать странички дневника.
«Если честно, я люблю в ней все… Ее тонкий юмор, тепло, которое она мне дарит, и ее неповторимую роскошную чувственность. А еще — ее храбрость, искренность и гордость. Но более всего вот уже много лет я люблю звук ее голоса и восхитительный смех»…
«Иногда мне кажется, что от нее исходит какой-то мягкий свет».
«До сих пор перед моими глазами порой возникает момент, когда я встретил ее, спустя три года, как сгинул Волдеморт. Помню, подумал, что сошел с ума — такой прекрасной мне показалась тогда она. Прошло уже немало времени, но эта женщина до сих пор остается самым главным подарком, что подарила судьба. Причем, когда я уже перестал ждать каких бы то ни было даров!»
«Даже когда она не рядом, то всегда со мной в моих мыслях. И от этого мне уже никуда не деться».
Все записи были посвящены жене. Ей. Той, любовь которой и к которой когда-то давно возродила его к жизни.
«Старый сентиментальный дурак»… — усмехнулся Люциус, ощущая, как в уголках глаз скапливается непрошеная влага.
Лишь о двух вещах сожалел он на склоне лет: о гнусном и, по сути, глупом служении Темному Лорду и о том, что разминулся с Гермионой во времени на целую четверть века. Больше Люциусу Малфою жалеть оказалось не о чем.
Взяв с прикроватной тумбочки ручку (магловский «Паркер» с золотым пером, подаренный Гермионой лет семь назад), он уже собрался сделать очередную запись, когда острая режущая боль, исходящая изнутри, вдруг пронзила все тело. Дышать стало нечем. Перед глазами неотвратимо сгущалась непроглядная тьма. Одной рукой царапая грудь, будто пытаясь доскрестись и вырвать себе сердце, так подло предавшее своего хозяина, другой Люциус судорожно пытался что-то написать на открытой странице. Наконец надвигающаяся темнота поглотила его полностью и свет померк.
Сидящие в гостиной, Аврора и Генри, вздрогнули и вскочили с мест, услышав раздавшийся наверху, крик матери.
— Нет! Только не это! Люциус, НЕТ…
Бегом поднявшись по лестнице на второй этаж, уже через минуту они оказались в родительской спальне. Стоящая на коленях у кровати Гермиона судорожно вцепилась в еще неостывшее тело мужа и громко выла, словно смертельно раненый зверь.
«Еще не хватало, чтобы она услышала!»
Стараясь дышать очень медленно и неглубоко, Малфой прикрыл глаза.
«Ну вот, кажется, и все… Не поправлюсь я уже, милая моя девочка. Моя возлюбленная. Моя прекрасная грязнокровная жена»…
От обиды на судьбу хотелось рычать и изрыгать проклятья.
«Мне всего сто четырнадцать! И я так… чертовски мало прожил. А еще меньше прожил с ней!»
Как любой чистокровный маг, он все же надеялся худо-бедно доскрипеть хотя бы лет до ста пятидесяти.
«Мерлин! Еще больше трех десятилетий я мог бы наслаждаться запахом ее волос и звуками голоса… Ощущать вкус губ и прикасаться к ее щеке, до сих пор нежной и мягкой, словно лепесток розы. Нет! Это лепестки роз такие же нежные, как кожа Гермионы… Проклятье!»
Люциусу вспомнился разговор со знаменитым колдомедиком, случившийся несколько лет назад.
— Не хочу вас обманывать. От любого нервного потрясения и в любой момент… — целитель Стивенс удрученно развел руками.
— И что теперь? — процедил сквозь зубы Люциус.
— Боюсь, что ничего. Лишь по мере сил стараться избегать подобных ситуаций, — вынося вердикт, Стивенс явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Есть какой-нибудь другой выход? — уж кто-кто, а Люциус Малфой не привык сдаваться на милость судьбы.
— Гмм… — колдомедик задумался. — Разве что пересадка сердца, как это (кстати, тоже весьма нечасто) происходит у маглов, поскольку сердечная мышца изношена, и восстановить ее ни зельями, ни заклинаниями просто нереально.
— Я готов рассмотреть и этот вариант, обратившись к магловской медицине, — упорно настаивал Люциус в попытке побороться за жизнь.
— Мистер Малфой, поймите меня правильно, — было заметно, что Стивенс искренне сочувствует пациенту. — Дело в том, что операция сложна и непредсказуема, а ваш возраст внушает серьезные опасения в благополучии ее исхода. Простите, но я не хочу дарить вам ложную надежду, а уж тем более отправлять на верную смерть.
— Значит… все? — еле слышно выдавил из себя тот.
— Ну почему же? — целитель откинулся на спинку кресла. — С таким диагнозом можно прожить еще немало лет. Особенно, если соблюдать рекомендации. Никаких злоупотреблений ни пищей, ни алкоголем. Здоровый образ жизни, свежий воздух, регулярный прием поддерживающих зелий и, конечно же, никаких стрессов, мистер Малфой. Никаких.
Вынырнув из воспоминаний, он осторожно потянулся к заветной тетради и медленно, почти не глядя, но наизусть зная, где и что записано, принялся листать странички дневника.
«Если честно, я люблю в ней все… Ее тонкий юмор, тепло, которое она мне дарит, и ее неповторимую роскошную чувственность. А еще — ее храбрость, искренность и гордость. Но более всего вот уже много лет я люблю звук ее голоса и восхитительный смех»…
«Иногда мне кажется, что от нее исходит какой-то мягкий свет».
«До сих пор перед моими глазами порой возникает момент, когда я встретил ее, спустя три года, как сгинул Волдеморт. Помню, подумал, что сошел с ума — такой прекрасной мне показалась тогда она. Прошло уже немало времени, но эта женщина до сих пор остается самым главным подарком, что подарила судьба. Причем, когда я уже перестал ждать каких бы то ни было даров!»
«Даже когда она не рядом, то всегда со мной в моих мыслях. И от этого мне уже никуда не деться».
Все записи были посвящены жене. Ей. Той, любовь которой и к которой когда-то давно возродила его к жизни.
«Старый сентиментальный дурак»… — усмехнулся Люциус, ощущая, как в уголках глаз скапливается непрошеная влага.
Лишь о двух вещах сожалел он на склоне лет: о гнусном и, по сути, глупом служении Темному Лорду и о том, что разминулся с Гермионой во времени на целую четверть века. Больше Люциусу Малфою жалеть оказалось не о чем.
Взяв с прикроватной тумбочки ручку (магловский «Паркер» с золотым пером, подаренный Гермионой лет семь назад), он уже собрался сделать очередную запись, когда острая режущая боль, исходящая изнутри, вдруг пронзила все тело. Дышать стало нечем. Перед глазами неотвратимо сгущалась непроглядная тьма. Одной рукой царапая грудь, будто пытаясь доскрестись и вырвать себе сердце, так подло предавшее своего хозяина, другой Люциус судорожно пытался что-то написать на открытой странице. Наконец надвигающаяся темнота поглотила его полностью и свет померк.
Сидящие в гостиной, Аврора и Генри, вздрогнули и вскочили с мест, услышав раздавшийся наверху, крик матери.
— Нет! Только не это! Люциус, НЕТ…
Бегом поднявшись по лестнице на второй этаж, уже через минуту они оказались в родительской спальне. Стоящая на коленях у кровати Гермиона судорожно вцепилась в еще неостывшее тело мужа и громко выла, словно смертельно раненый зверь.
Страница 3 из 4
