Лицом к лицу

— Во сне она была моей матерью, — женщина прищурилась и усмехнулась, — как бы иронично это ни звучало. Кажется, у неё даже получалось.

— Всё-таки у неё был опыт материнства…

Мне было искренне интересно, что происходило в её сне. В тот момент, когда Анна впервые упомянула его, я ожидала совсем иного. Анна, конечно, иногда видела кошмары: как правило, смутные и неясные, полные предчувствия чего-то неизбежного и от того ещё более пугающего. Что-то похожее испытывала и я; несколько лет назад я страдала от тревожности, связанной с кризисом тридцати лет. В молодости я была полна ожиданий, но время шло, а приходили только усталость и опустошенность: позднее оказалось, что это эмоциональное выгорание после нескольких лет работы. Я давно проработала эти переживания и теперь старалась не переносить на Анну собственный опыт.

У Анны были свои причины бояться будущего — и прошлого.

— Я не ждала от неё ничего хорошего, но она почему-то вела себя совершенно адекватно. Так, как будто ничего не произошло. Как будто она даже заботится обо мне. И мы — просто мать и дочь… Мы гуляли по парку; стояла осень, я смотрела на оранжевые и красные кленовые листья и думала какие-то детские глупые мысли.

— Почему же глупые?

— Детство — глупая пора. Мы всё время надеемся. Думаем, что мир вертится вокруг нас, но, как правило, это совсем не так. А если он и вправду начинает обращать на нас своё внимание, это кончается фатально.

— Все на что-то надеются. Надежда — одно из самых основных, базисных чувств, вам так не кажется? — я внимательно смотрела на Анну.

Она сосредоточенно разглядывала пол. Ей было трудно держать зрительный контакт; Анна то и дело замыкалась, клала ногу на ногу, а руки скрещивала на груди.

За прошедшие два месяца Анна едва-едва начала доверять мне: крохотные шаги выражались в проблесках интереса к моим словам и попытках наконец выговориться. Мы достаточно долго преодолевали её предубеждение, с которым она пришла в терапию, — конечно, это было в первую очередь её внутренней работой. В конце концов, она продолжала посещать сеансы: сначала так, точно тестировала меня, затем — себя. Будто задавалась вопросом, насколько её хватит.

— Чувства… — Анна усмехнулась снова. — Лучше бы я никогда не надеялась. Не надеялась и ничего не ждала, но мне всё время снилось что-то, что только должно было случиться. Я не хочу жить будущим. Вместо этого я, как вы говорите, застряла в прошлом.

— Я этого не говорила.

После первого сеанса я начала гуглить основы криминалистики. Всё усложнял срок давности травмы, а ещё — неудачный детский опыт реабилитации после произошедшего. Насколько я поняла, ей едва-едва оказали помощь: почти не слушали, уговаривали забыть, смириться и оставить всё в прошлом. Конечно, переживанию горя утраты это никак не помогло. В конце концов я подняла архивы по похожим делам и провела вечер в библиотеке: смотрела на стеллажи с книгами, трещинки на столе, исписанные тетрадные листы. Наконец мне захотелось выйти на воздух; ещё полчаса я стояла на ступеньках городской библиотеки и разглядывала вечернее небо. На супервизии мне, разумеется, сказали, что я слишком вовлеклась, но с недавних пор я предпочитала уделять клиентам больше внимания, даже зная, что подобное вовлечение в ситуацию может привести к выгоранию. Прошлое до сих пор напоминало о себе — спустя почти год мне всё ещё было трудно простить собственную ошибку, даже если я знала, что моей вины в произошедшем не было. В конце концов, Инга была моей единственной погибшей клиенткой: как на моих глазах, так и вообще.

Иногда я видела её во сне: к счастью, не столь реалистично, как в то утро, когда Инга пришла ко мне — растерянная, озадаченная. Бесповоротно мёртвая. Я готова была благодарить бессознательное за то, что в том сне я не увидела её тела, с меня было достаточно и того, что я присутствовала при её гибели. Теперь мне снилось, что Инга неподалеку — легкая тень, случайная прохожая, студентка в университете, девушка, стоящая рядом в автобусе. Такая же хрупкая, закутанная в своё темно-синее пальто на размер больше, чем требовалось. Даже её волосы были так же уложены в сложную прическу, разве что теперь пара прядок выбивалась и закрывала лицо. Инга всё ещё была рядом, но никогда не приближалась, и я к ней тоже не подходила. Такое положение дел меня в настоящий момент устраивало — я знала, что постепенно всё пройдёт. Боль и досада на себя улягутся, эмоции схлынут, опыт будет усвоен, хотя, конечно, повлияет на дальнейшую деятельность и жизнь в целом. Триша чаще обычного прыгала на полки, где стояли модели кораблей, иногда беспокойно косилась на дверь, но она всего лишь кошка. Я — всего лишь человек.

С Анной всё было иначе. Когда я узнала об обстоятельствах, в связи с которыми она пришла ко мне, я была… впечатлена.