Песня Сольвейг

Дальше — марево, холодный пот, дым и чёртовы цветы. Все присылали ему цветы, будто он только что похоронил жену или мать. Виктор срывался на портье, но принимал цветы и давал чаевые — он не помнил, сколько, но портье молчал и смотрел на него с омерзительным сочувствием. Виктор выкурил почти всё, что дал ему Билли — святой человек. Виктор то проваливался в блаженную пустоту, то метался в полузабытьи. Иногда, открыв глаза, он видел лицо матери, иногда — слышал шум моря, бьющегося о скалы в Кастиньочелло, иногда — чувствовал запах зелий и дерева. Всё это можно было вынести, но Гермиона, превратившаяся в дерево на его глазах, словно толкнула Виктора за невидимую черту. Он принял холодный душ, натянул джинсы, футболку, толстовку, сунул в карман бумажник, в рукав — новую волшебную палочку (прежняя, купленная у Грегоровича, осталась в сейфе в одном из банков) — и вышел из номера.

Аппарировать посреди Бруклина было чревато последствиями, и Виктор взял такси. Он попросил высадить его возле неприметного бара в Бронксе, дождался, пока такси не скроется из виду, и свернул в подворотню.

Достать палочку он не успел. Перед глазами полыхнуло, и Виктор закричал, как кричит раненое насмерть животное — не столько от боли, сколько от уверенного понимания, что будет дальше. Виктор был лучшим студентом своего выпуска — из школьного учебника он слово в слово помнил, что чувствует животное, ослеплённое Коньюктивитусом, а теперь узнал, что чувствует человек.

За войной — отчаяние, за отчаянием — проклятье, а за проклятьем — выбор.

И время проклятья пришло.

Вторую неделю шли дожди. Пахло мокрым асфальтом, бензином, горячими бургерами и листвой. Листвой — особенно.

Мимо прошли трое — женщина и двое детей. Один постарше, другой помладше: он слышал их шаги, этого было достаточно. Младший (девочка, точно девочка) задержался возле него. Поглазеть, наверное. Мать шикнула, послышался топот ножек, и мир вокруг снова свёлся к ровному шуму.

Дожди здорово мешали. В сухую погоду можно было пойти в парк, сесть на краешек скамьи и прикинуться невидимкой. Можно было усесться на видном месте — посреди улицы, возле книжного магазина или по дороге к церкви — и сидеть на тёплом камне, прислушиваясь к шагам.

Он никогда не просил. Не мог. Он знал, что однажды всё закончится. Голод, грязь, кошмары, стыд и кашель однажды закончатся, надо только подождать. Быть может, его найдут. Быть может, он сдохнет от холода в ночлежке. Или ему просто размозжат голову в уличной драке. Если он выживет, всё случившееся станет ему уроком. Он запомнит всё в мельчайших деталях и каждое утро будет благодарить Бога за то, что позволил ему выжить и научиться жить. Вот только просить он не привык и знал, что, если однажды опустится до этого, уже не поднимется. А птица должна всегда оставаться птицей.

Цыганка не солгала. Ослеплённый, обобранный, полураздетый, Виктор очнулся, лежа в грязном закоулке. Глаза болели, словно в них насыпали битого стекла, тело ломило, на лице запеклась кровь. Судя по запаху, лежал он в луже собственной рвоты. Благословляя квиддич и былую ловкость, Виктор встал на четвереньки, потом медленно распрямился — и двинулся навстречу миру.

Мир оказался фантастическим местом.

Две недели назад Виктор пил вино из тонкого бокала и любовался своим последним творением.

Неделю назад он валялся на кровати в одном из лучших отелей Нью-Йорка, курил марихуану и галлюцинировал.

Теперь он оказался выброшенным на улицу — нищим слепцом, от которого шарахались проходившие мимо магглы.

С тех пор прошёл почти год. Виктор знал, где можно переночевать, где — получить бесплатную еду, где человеку вроде него дадут пару монет, а то и купюр. Он обзавёлся белой тростью, потрескавшимися очками, омерзительной на ощупь бородой и десятком бездомных приятелей. Дожди нарушали его планы: люди на улицах бежали не разбирая дороги, на ходу открывая и закрывая зонтики, и нечего было надеяться, что кто-то остановится дать монетку. Зато в скверах было пусто, и Виктор мог спокойно бродить, не рискуя нарваться на подозрительных полицейских, брезгливых горожан или охочих до приключений подростков. Клиффсайд-Парк был не худшим местом, хотя Виктор так и не понял, зачем тому, кто его ослепил, нужно было аппарировать с ним через Гудзон. Столько возни — и никакого результата.

Впрочем, возможно, нападавший не знал, кто перед ним, а потом просто испугался. Вполне себе вариант.

Виктор присел на мокрую лавочку. Дождь затихал, воздух был тёплым и чистым — значит, скоро выглянет солнце.

Как он хотел увидеть солнце!

Когда кто-то сел рядом, Виктор подумал, что это ещё один бездомный, и уже приготовился к разговору о нелёгкой доле тех, кого не пощадила жизнь, но человек молчал.

Наконец мужской голос произнёс:

— Возьмите.

Виктор молча протянул руку, и в ладонь легла монета — слишком тяжёлая даже для доллара.