Фандом: Гарри Поттер. Осень в этом году была серой и мокрой, и даже покрасневшие и пожелтевшие листья деревьев почему-то не добавляли ей красок. Дождь лил и лил, останавливаясь, как назло, преимущественно ночами, и холодной водой, казалось, пропитались даже камни. Выстиранное бельё сохло настолько плохо, что приходилось сушить его чарами, а сырость из дома не получалось изгнать даже ими.
Добавить в моё избранное
29 мин, 1 сек 17739
Вопросов особо не задавали — тем более что Арабелла Балстроуд жила уединённо и излишним дружелюбием не отличалась.
Правду от девочки она никогда не скрывала — и, как оказалось со временем, была совершенно права. Потому что маленькая Миллисента осознавала себя, прежде всего, как кошку — и человеческое обличье полагала чем-то дополнительным и забавным. Арабелла, за неимением иного термина, назвала это анимагией — и девочка приняла это объяснение.
Она оказалась некрасивым ребёнком — полным, с простоватыми и грубыми чертами лица — но вот кошка из неё выросла совершенно прелестная: маленькая, изящная, ловкая, с длинными лапками и точёной головкой, с мягкой блестящей шёрсткой и большими зелёными глазами. Куда девалась вся эта красота, когда она оборачивалась человеком? Неловкая, неуклюжая, вечно всё роняющая и проливающая, Миллисента с каждым годом всё больше раздражала Арабеллу — впрочем, когда у малышки проявились, наконец-то, способности к волшебству, чувство это уменьшилось. Произошло это достаточно поздно — девочке почти что исполнилось восемь, и опять была осень, холодная и сырая… Она вообще была очень осенним ребёнком, эта странная котодевочка, и в самую скверную погоду чувствовала себя лучше всего — Арабелле даже порой казалось, что та придаёт ей сил. Странный, ни на кого непохожий ребёнок…
Впрочем, ей было, с чего вырасти странной: Арабелла хотя и заботилась о ребёнке, но любить, по-видимому, попросту не умела — а может, именно эта девочка не смогла пробудить в её сердце тёплое чувство. Так или иначе, отношения у них всегда были довольно прохладными — и единственное существо, которое действительно искренне, от всего сердца любило Миллисенту, была её мама. Надо отдать Арабелле должное: при всей своей неприязни к кошачьим, её она оставила в доме и даже заботилась о ней так же тщательно, как и о своих возлюбленных козах — и отказалась отпускать её в школу, когда Миллисенте пришло время туда отправляться.
— Глупая девочка, — с досадой сказала она, — что будет, если твои соседки увидят однажды тебя и твою маму в одном облике? Не дури — я за ней пригляжу.
А когда маме-кошке пришла пора умирать, Арабелла даже забрала Миллисенту из школы на несколько дней, сославшись на своё внезапное тяжёлое нездоровье — и позволила девочке… впрочем, пожалуй что, уже девушке, той как раз недавно исполнилось шестнадцать — проститься с матерью, закрыть ей глаза и похоронить.
И хотя та была по-настоящему признательна своей, как она называла Арабеллу для себя, тётке, она чувствовала себя по-настоящему осиротевшей.
А осень была светлой и тёплой, и солнце светило с ярко-синего неба, пробиваясь сквозь золотые и багряные листья, которыми Миллисента своими руками укрыла маленькую могилу.
Чёрная кошка потянулась, просыпаясь, и перевернулась со спины на живот. Подобрала лапы, зевнула, широко распахнув маленький розовый рот с острыми белыми зубами и длинным шершавым языком. Встала, потянулась ещё раз, сперва припав на передние лапы и с наслаждением вытянув их, а потом, всё ещё сонно оглядевшись вокруг, опрокинулась на бок и потёрлась щекой о кровать. Затем села и начала вылизываться — тщательно, с удовольствием: сперва грудку, чёрную, блестящую, мягкую, как и всё остальное её тело, на котором не было ни одного белого волоска, потом плечи, передние лапы — растопырить пальцы, подёргать зубами за каждый коготь: вдруг с какого-нибудь снимется отмерший «чехольчик»… Следом — задние: методично, неспешно… ах, как это хорошо и как успокаивает! Бедные люди — им не дано это почувствовать, не дано ощутить, насколько подобная процедура успокаивает и гармонизирует тебя всю, каким дивным становится после неё мир…
— Милли!
Панси бесцеремонно распахнула полог кровати Миллисенты, однако, несмотря на раннее утро, той там не было, а на её месте сидела крупная чёрная кошка — в той самой дурацкой позе, в которой все кошки и коты мира вылизывают себе задние лапы, чем она и занималась сейчас: сидела, вытянув правую с растопыренными пальцами, и глядела на Паркинсон своими круглыми жёлтыми глазами.
— Привет, — сказала та, потрепав зверюшку по голове, словно какую-нибудь собаку, и та в ответ на подобную возмутительную фамильярность яростно махнула передней лапой с выпущенными когтями. Чирк — на нежной человеческой коже появилась глубокая белая борозда, сразу же, впрочем, начавшая наливаться красным.
— Ай! — вскрикнула Панси, отдёргивая руку и прижимая пораненное место к губам. — Ах ты, мерзкая пакостница! — воскликнула она, поднося запоздало отдёрнутую руку к губам и посасывая ранку. — И за что тебя Милли терпит, — проворчала она недовольно.
Кошка поглядела на неё непонимающе-удивлённо — и вернулась к своему занятию: не оставлять же лапу недомытой из-за этой бестолковой двуногой. Ведь сколько раз уже она била её по рукам — могла бы уже запомнить, что она не выносит, когда её треплют по голове!
Правду от девочки она никогда не скрывала — и, как оказалось со временем, была совершенно права. Потому что маленькая Миллисента осознавала себя, прежде всего, как кошку — и человеческое обличье полагала чем-то дополнительным и забавным. Арабелла, за неимением иного термина, назвала это анимагией — и девочка приняла это объяснение.
Она оказалась некрасивым ребёнком — полным, с простоватыми и грубыми чертами лица — но вот кошка из неё выросла совершенно прелестная: маленькая, изящная, ловкая, с длинными лапками и точёной головкой, с мягкой блестящей шёрсткой и большими зелёными глазами. Куда девалась вся эта красота, когда она оборачивалась человеком? Неловкая, неуклюжая, вечно всё роняющая и проливающая, Миллисента с каждым годом всё больше раздражала Арабеллу — впрочем, когда у малышки проявились, наконец-то, способности к волшебству, чувство это уменьшилось. Произошло это достаточно поздно — девочке почти что исполнилось восемь, и опять была осень, холодная и сырая… Она вообще была очень осенним ребёнком, эта странная котодевочка, и в самую скверную погоду чувствовала себя лучше всего — Арабелле даже порой казалось, что та придаёт ей сил. Странный, ни на кого непохожий ребёнок…
Впрочем, ей было, с чего вырасти странной: Арабелла хотя и заботилась о ребёнке, но любить, по-видимому, попросту не умела — а может, именно эта девочка не смогла пробудить в её сердце тёплое чувство. Так или иначе, отношения у них всегда были довольно прохладными — и единственное существо, которое действительно искренне, от всего сердца любило Миллисенту, была её мама. Надо отдать Арабелле должное: при всей своей неприязни к кошачьим, её она оставила в доме и даже заботилась о ней так же тщательно, как и о своих возлюбленных козах — и отказалась отпускать её в школу, когда Миллисенте пришло время туда отправляться.
— Глупая девочка, — с досадой сказала она, — что будет, если твои соседки увидят однажды тебя и твою маму в одном облике? Не дури — я за ней пригляжу.
А когда маме-кошке пришла пора умирать, Арабелла даже забрала Миллисенту из школы на несколько дней, сославшись на своё внезапное тяжёлое нездоровье — и позволила девочке… впрочем, пожалуй что, уже девушке, той как раз недавно исполнилось шестнадцать — проститься с матерью, закрыть ей глаза и похоронить.
И хотя та была по-настоящему признательна своей, как она называла Арабеллу для себя, тётке, она чувствовала себя по-настоящему осиротевшей.
А осень была светлой и тёплой, и солнце светило с ярко-синего неба, пробиваясь сквозь золотые и багряные листья, которыми Миллисента своими руками укрыла маленькую могилу.
Картинка 2
Мррррррр.Чёрная кошка потянулась, просыпаясь, и перевернулась со спины на живот. Подобрала лапы, зевнула, широко распахнув маленький розовый рот с острыми белыми зубами и длинным шершавым языком. Встала, потянулась ещё раз, сперва припав на передние лапы и с наслаждением вытянув их, а потом, всё ещё сонно оглядевшись вокруг, опрокинулась на бок и потёрлась щекой о кровать. Затем села и начала вылизываться — тщательно, с удовольствием: сперва грудку, чёрную, блестящую, мягкую, как и всё остальное её тело, на котором не было ни одного белого волоска, потом плечи, передние лапы — растопырить пальцы, подёргать зубами за каждый коготь: вдруг с какого-нибудь снимется отмерший «чехольчик»… Следом — задние: методично, неспешно… ах, как это хорошо и как успокаивает! Бедные люди — им не дано это почувствовать, не дано ощутить, насколько подобная процедура успокаивает и гармонизирует тебя всю, каким дивным становится после неё мир…
— Милли!
Панси бесцеремонно распахнула полог кровати Миллисенты, однако, несмотря на раннее утро, той там не было, а на её месте сидела крупная чёрная кошка — в той самой дурацкой позе, в которой все кошки и коты мира вылизывают себе задние лапы, чем она и занималась сейчас: сидела, вытянув правую с растопыренными пальцами, и глядела на Паркинсон своими круглыми жёлтыми глазами.
— Привет, — сказала та, потрепав зверюшку по голове, словно какую-нибудь собаку, и та в ответ на подобную возмутительную фамильярность яростно махнула передней лапой с выпущенными когтями. Чирк — на нежной человеческой коже появилась глубокая белая борозда, сразу же, впрочем, начавшая наливаться красным.
— Ай! — вскрикнула Панси, отдёргивая руку и прижимая пораненное место к губам. — Ах ты, мерзкая пакостница! — воскликнула она, поднося запоздало отдёрнутую руку к губам и посасывая ранку. — И за что тебя Милли терпит, — проворчала она недовольно.
Кошка поглядела на неё непонимающе-удивлённо — и вернулась к своему занятию: не оставлять же лапу недомытой из-за этой бестолковой двуногой. Ведь сколько раз уже она била её по рукам — могла бы уже запомнить, что она не выносит, когда её треплют по голове!
Страница 2 из 8
