Фандом: Ориджиналы. Эскапистская сказка о Сером Волке и его Царевиче, беспощадно нанизанная на колесо сансары.
Добавить в моё избранное
10 мин, 5 сек 13097
Туман стелется над топями болот: мутный, седой, подслеповатый; обвивает призрачными рукавами пни, прячет собою трусливого зайца от лисиц, холодными руками трогает виски путников, влажно целует их в разгоряченный лоб.
На жесткой подстилке из мелких кусточков клюквы, скрытый туманом, раскинувшись, лежит царевич в алом кафтане — лицо бледное, глаза запавшие, глядят в сумрачное небо темными зевами зрачков. Волосы прилипли ко влажному лбу томными завитками, совсем темные на фоне белесого овала обескровленного лица. На кафтане темнеют пятна от едкого, красного клюквенного сока, смешиваются с красным же с золотом шитьем — словно ранен царевич.
Царевич не ранен; царевич Иван молчалив и серьезен, губы тонкие, бледные, сжаты грустно, в руке же у царевича — сияющее в сумраке болот золотое яблоко, яркое, теплое, словно начищенное самоварное золото. К боку царевича жмется Серый Волк — огромным псом привалился к нему, мощный, покойный — ждет.
— Ну что, Ванюша, — тихо урчит он, прижав уши; когда он говорит, нутро у него словно вибрирует, рождая человечьи слова, облаченные в рык. — Ты решился?
Царевич решается, сжимает яблоко, откусывает от него хрусткий кусок, золотом тающий во рту, теплый и свежий; у яблока такой вкус, словно боги с небес улыбнулись тебе из своих солнечных колесниц. Остаток яблока съедает Волк, целиком глотая его, и ложится обратно, прижимаясь тесно-тесно к своему царевичу среди стылых сырых влажных болот.
— В этот раз некому будет спрыснуть тебе губы живой водой, — говорит он. — Пора умирать, царевич.
Иван прикрывает глаза, тяжело, словно и впрямь раненный, поворачивается на бок, утыкается лбом в волчий мех, жесткий и влажный, цепляется за него пальцами.
— Кощей обещал, — бормочет Иван, — что так мы сможем жить оба людьми. Что я смогу любить тебя, — еще тише говорит он, потому что дыхание у него перебивается, слабеет, как ветер в безлунную ночь.
Волк не напоминает ему в эти стремительно убегающие секунды, что не стоит верить Кощею. Что они могут просто умереть — и на этот раз насовсем.
То-то не будет у Кощея бед тогда.
Тяжелое, хриплое дыхание царевича ерошит жесткую волчью шерсть.
Иван проваливается в вечную черноту гибели, уткнувшись Волку в жилистую горячую шею, пахнущую костром и псиной; Волк уходит в вечность за ним следом.
На болоте тихонько поет маленькая птичка, которую больше некому слушать, да в траве блестит пара золотых яблочных косточек.
Волк понимает, в чем был подвох, только со временем. Три десятка лет спустя, когда в этом шумном мире автомобилей и поездов находит Ивана — живого, с тем же клюквенным румянцем на нежном серьезном лице. Иван моложе него на добрый десяток лет, но улыбается так же, как улыбался, когда в прошлых жизнях летел, вцепившись пальцами ему в загривок, через холмы и мрачные сосновые леса; он улыбается, кивает, встряхивая длинными, темно-русыми волосами; светлые, как жемчуг зубы блестят между его нежных радостных губ.
Волк замирает, не веря своему счастью — он и не думал отыскать его в этой жизни, такой странной, слишком шумной и механической, среди безнадежного океана в семь миллиардов человек. Он машинально пожимает руку Ивана, которую тот протягивает, знакомясь с ним, когда их представляют друг другу случайные общие знакомые, и замирает. Он по глазам, по лицу, по всему понимает, что Иван — не помнит. Не просто не узнает его, Волка, ходящего на смешных двух ногах, но и просто — не помнит.
Не помнит, как они прошли через вереницу жизней, в каждой из которых оказывались повязанными друг с другом алой нитью судьбы; как с каждой жизнью царевич грустил все больше, потому что в каждой из них их пути неизбежно расходились и ни в одной — не сходились ни разу больше до самой смерти.
Грустил, потому что со временем, с каждым новым рождением, в мире друг для друга оставались лишь они одни, и Ивану не были нужны уже ни королевны, ни королевства — только путешествие, в которой бы серый волчара с седыми подпалинами на поджарых боках задрал бы его коня и подставил свой крутой волчий хребет, предлагая помочь.
С каждым разом они вспоминали прошлые жизни все быстрее и ярче; с каждым разом позволять их путям разойтись было все больнее.
Но расходились они, тем не менее, все так же неотвратимо.
Кощей, к которому на его веку они пробирались уже несколько раз, то за яблоками, то еще за чем, с интервалом в десятки и сотни лет, с интервалом в собственные новые жизни, лишь качал лысой усталой головой, смотрел на них с жалостью; в последний раз сам дал им яблоко, сказал — поможет.
Помогло, горько усмехается Волк.
Ног у него теперь две, и он действительно человек; и вот Иван, живой, кровь с молоком, горячая голова, алая рубашка на плечах; и Иван его больше не узнает, даже когда их руки соприкасаются.
На жесткой подстилке из мелких кусточков клюквы, скрытый туманом, раскинувшись, лежит царевич в алом кафтане — лицо бледное, глаза запавшие, глядят в сумрачное небо темными зевами зрачков. Волосы прилипли ко влажному лбу томными завитками, совсем темные на фоне белесого овала обескровленного лица. На кафтане темнеют пятна от едкого, красного клюквенного сока, смешиваются с красным же с золотом шитьем — словно ранен царевич.
Царевич не ранен; царевич Иван молчалив и серьезен, губы тонкие, бледные, сжаты грустно, в руке же у царевича — сияющее в сумраке болот золотое яблоко, яркое, теплое, словно начищенное самоварное золото. К боку царевича жмется Серый Волк — огромным псом привалился к нему, мощный, покойный — ждет.
— Ну что, Ванюша, — тихо урчит он, прижав уши; когда он говорит, нутро у него словно вибрирует, рождая человечьи слова, облаченные в рык. — Ты решился?
Царевич решается, сжимает яблоко, откусывает от него хрусткий кусок, золотом тающий во рту, теплый и свежий; у яблока такой вкус, словно боги с небес улыбнулись тебе из своих солнечных колесниц. Остаток яблока съедает Волк, целиком глотая его, и ложится обратно, прижимаясь тесно-тесно к своему царевичу среди стылых сырых влажных болот.
— В этот раз некому будет спрыснуть тебе губы живой водой, — говорит он. — Пора умирать, царевич.
Иван прикрывает глаза, тяжело, словно и впрямь раненный, поворачивается на бок, утыкается лбом в волчий мех, жесткий и влажный, цепляется за него пальцами.
— Кощей обещал, — бормочет Иван, — что так мы сможем жить оба людьми. Что я смогу любить тебя, — еще тише говорит он, потому что дыхание у него перебивается, слабеет, как ветер в безлунную ночь.
Волк не напоминает ему в эти стремительно убегающие секунды, что не стоит верить Кощею. Что они могут просто умереть — и на этот раз насовсем.
То-то не будет у Кощея бед тогда.
Тяжелое, хриплое дыхание царевича ерошит жесткую волчью шерсть.
Иван проваливается в вечную черноту гибели, уткнувшись Волку в жилистую горячую шею, пахнущую костром и псиной; Волк уходит в вечность за ним следом.
На болоте тихонько поет маленькая птичка, которую больше некому слушать, да в траве блестит пара золотых яблочных косточек.
Волк понимает, в чем был подвох, только со временем. Три десятка лет спустя, когда в этом шумном мире автомобилей и поездов находит Ивана — живого, с тем же клюквенным румянцем на нежном серьезном лице. Иван моложе него на добрый десяток лет, но улыбается так же, как улыбался, когда в прошлых жизнях летел, вцепившись пальцами ему в загривок, через холмы и мрачные сосновые леса; он улыбается, кивает, встряхивая длинными, темно-русыми волосами; светлые, как жемчуг зубы блестят между его нежных радостных губ.
Волк замирает, не веря своему счастью — он и не думал отыскать его в этой жизни, такой странной, слишком шумной и механической, среди безнадежного океана в семь миллиардов человек. Он машинально пожимает руку Ивана, которую тот протягивает, знакомясь с ним, когда их представляют друг другу случайные общие знакомые, и замирает. Он по глазам, по лицу, по всему понимает, что Иван — не помнит. Не просто не узнает его, Волка, ходящего на смешных двух ногах, но и просто — не помнит.
Не помнит, как они прошли через вереницу жизней, в каждой из которых оказывались повязанными друг с другом алой нитью судьбы; как с каждой жизнью царевич грустил все больше, потому что в каждой из них их пути неизбежно расходились и ни в одной — не сходились ни разу больше до самой смерти.
Грустил, потому что со временем, с каждым новым рождением, в мире друг для друга оставались лишь они одни, и Ивану не были нужны уже ни королевны, ни королевства — только путешествие, в которой бы серый волчара с седыми подпалинами на поджарых боках задрал бы его коня и подставил свой крутой волчий хребет, предлагая помочь.
С каждым разом они вспоминали прошлые жизни все быстрее и ярче; с каждым разом позволять их путям разойтись было все больнее.
Но расходились они, тем не менее, все так же неотвратимо.
Кощей, к которому на его веку они пробирались уже несколько раз, то за яблоками, то еще за чем, с интервалом в десятки и сотни лет, с интервалом в собственные новые жизни, лишь качал лысой усталой головой, смотрел на них с жалостью; в последний раз сам дал им яблоко, сказал — поможет.
Помогло, горько усмехается Волк.
Ног у него теперь две, и он действительно человек; и вот Иван, живой, кровь с молоком, горячая голова, алая рубашка на плечах; и Иван его больше не узнает, даже когда их руки соприкасаются.
Страница 1 из 3
