Фандом: Ориджиналы. Эскапистская сказка о Сером Волке и его Царевиче, беспощадно нанизанная на колесо сансары.
Добавить в моё избранное
10 мин, 5 сек 13098
Волку хочется выть, по-старому, по-животному, не дожидаясь луны; хочется сбежать за город на четырех мощных пружинистых лапах, которых у него больше нет, потому что голова его теснится воспоминаниями, от которых не сбежать никак иначе.
Воспоминаниями о том, как он глядел однажды под покровом ночи на копье, пронзившее сердце царевича; как из засохшей раны багровым цветком папоротника распускалась стылая кровь безвременно погибшего Ивана.
О том, как он летел через пустоши и леса, сбивая лапы сухой осенней травой, рванувшись навстречу тонкому ключику сырой воды, способной вдохнуть жизнь в эту грудь.
О том, как отгонял воронье, пока ждал первого вздоха мертвого царевича.
Он вспоминает и о жар-птице, которую Иван унес, спрятав под полой кафтана, но та сияла так ярко, что ткань, которой он укрывал её от нечаянных глаз, горела алым и золотым, отбрасывая мягкий свет на тревожное лицо совсем еще мальчишки, которым Иван пустился в тот раз в путешествие.
Он вспоминает всех тех невест, которых помогал вызволять Ивану — это было особенно больно; Волк и не знал, что волчье сердце может ныть, как застарелая рана во время шторма — шторма, шершавым языком слизывавшего леса с поверхности земли.
Он вспоминает даже всех несчастных коней, которых задрал за прошлые жизни — лишь бы один из них оказался конем Ивана; лишь бы они снова встретились.
И сейчас Иван растерянно улыбается ему, славный, решительный, все такой же независимый, что и обычно, только на пару лет старше, чем Волк привык его видеть. И совсем, совсем его не помнит.
Волк сдается.
Конечно, он не сдается насовсем; он тихой тенью выскальзывает из здания, в отдалении следует за Иваном до самого его дома — чутье у него все еще по-настоящему волчье, безошибочное, нутряное. Когда за Иваном захлопывается дверь в маленькую квартирку — совсем не той, что бывают у царевичей, Волк нажимает на кнопку звонка, не желая пугать мальчишку неожиданным появлением внутри квартиры.
Тот открывает дверь, глядит на него растерянно, непонимающе, даже с тревогой, и Волк невольно ухмыляется:
— Не смотри на меня так, словно я съел твоего коня.
— Вы… — начинает Иван, но так и не заканчивает, хмурится. У Волка, конечно, в этом серьезном новом мире есть и имя, и отчество, но Иван почему-то, против всякого рассудка, не может к нему так обратиться.
Неясно, неясно, неясно.
Сердце Ивана стучит где-то в горле, хотя он совсем не помнит ни себя прошлого, ни Волка.
Помнит только, что его недавно представили этому человеку — и вот теперь тот переминается у него на пороге, крупный, пугающе спокойный.
Волк шагает через порог, оказывается к бывшему царевичу вплотную, чуть нависает над ним — со своим-то мощным разворотом плеч и крепкими руками — и склоняет голову к Ивану.
— Дураком умер — дураком и родишься, — ласково говорит Волк, берет упрямое лицо Ивана, растерянное, возмущенное, в свои крупные ладони. У Ивана почему-то пропадает желание сопротивляться, словно кто-то держит в своих горячих ладонях на самом деле не лицо, а его сильное живое сердце, дышит на него как на сокровище.
Он не помнит Волка — по крайней мере, до тех пор, пока тот его не целует.
Целует прямо на пороге маленькой обшарпанной студенческой квартирки, не прикрыв двери; обхватывает его лицо, потом шею, потом и плечи — его крупные ладони проходятся по его телу, как по самой знакомой вещи в мире.
И Иван вспоминает, как он когда-то глядел в мудрые, внимательные волчьи глаза, а тот слегка прижимал уши и стыдливо ластился к его рукам — крупный, поджарый, свирепый зверь с человечьим сердцем. Которого сам Иван любил со всем доступным ему жаром.
— Не обманул Кощей, — бормочет Иван, переводя дух после поцелуя, чуть отворачивая раскрасневшееся лицо.
А потом смеется, этим своим рассыпающимся, как бусы, смех, хотя в двадцать первом веке бус уже почти и не носят.
Иван целует его исступленно, осыпая поцелуями широкоскулое лицо, так что Волку становится даже не по себе от этого бешеного шквала нежности, что Иван обрушивает на него — словно и правда все последние жизни и ждал этого. Ждал, видел сны, представлял. Как под пальцами окажется не жесткая шерсть, но горячая кожа.
Иван гладит его скулы длинными пальцами, обхватывает мощную голову ладонями, словно опасаясь, что тот исчезнет, и целует своим смеющимся ярким ртом, пока роняет на узкую кровать.
Глаза у него лихорадочно блестят, и Волк замирает, позволяя делать с собой все, что душе будет угодно; в конце концов, потом он и сам покажет царевичу, как он может его любить.
Иван целует его запястья своими влажными горячими губами, прежде чем спуститься ниже, запустить свою светлокожую сильную руку в чужие джинсы — такие неожиданные и странные, когда ты столько жизней прожил совсем иначе, когда все ваше совместное прошлое — мех, да кровь, да золотые яблоки, а не джинсы и телефоны.
Воспоминаниями о том, как он глядел однажды под покровом ночи на копье, пронзившее сердце царевича; как из засохшей раны багровым цветком папоротника распускалась стылая кровь безвременно погибшего Ивана.
О том, как он летел через пустоши и леса, сбивая лапы сухой осенней травой, рванувшись навстречу тонкому ключику сырой воды, способной вдохнуть жизнь в эту грудь.
О том, как отгонял воронье, пока ждал первого вздоха мертвого царевича.
Он вспоминает и о жар-птице, которую Иван унес, спрятав под полой кафтана, но та сияла так ярко, что ткань, которой он укрывал её от нечаянных глаз, горела алым и золотым, отбрасывая мягкий свет на тревожное лицо совсем еще мальчишки, которым Иван пустился в тот раз в путешествие.
Он вспоминает всех тех невест, которых помогал вызволять Ивану — это было особенно больно; Волк и не знал, что волчье сердце может ныть, как застарелая рана во время шторма — шторма, шершавым языком слизывавшего леса с поверхности земли.
Он вспоминает даже всех несчастных коней, которых задрал за прошлые жизни — лишь бы один из них оказался конем Ивана; лишь бы они снова встретились.
И сейчас Иван растерянно улыбается ему, славный, решительный, все такой же независимый, что и обычно, только на пару лет старше, чем Волк привык его видеть. И совсем, совсем его не помнит.
Волк сдается.
Конечно, он не сдается насовсем; он тихой тенью выскальзывает из здания, в отдалении следует за Иваном до самого его дома — чутье у него все еще по-настоящему волчье, безошибочное, нутряное. Когда за Иваном захлопывается дверь в маленькую квартирку — совсем не той, что бывают у царевичей, Волк нажимает на кнопку звонка, не желая пугать мальчишку неожиданным появлением внутри квартиры.
Тот открывает дверь, глядит на него растерянно, непонимающе, даже с тревогой, и Волк невольно ухмыляется:
— Не смотри на меня так, словно я съел твоего коня.
— Вы… — начинает Иван, но так и не заканчивает, хмурится. У Волка, конечно, в этом серьезном новом мире есть и имя, и отчество, но Иван почему-то, против всякого рассудка, не может к нему так обратиться.
Неясно, неясно, неясно.
Сердце Ивана стучит где-то в горле, хотя он совсем не помнит ни себя прошлого, ни Волка.
Помнит только, что его недавно представили этому человеку — и вот теперь тот переминается у него на пороге, крупный, пугающе спокойный.
Волк шагает через порог, оказывается к бывшему царевичу вплотную, чуть нависает над ним — со своим-то мощным разворотом плеч и крепкими руками — и склоняет голову к Ивану.
— Дураком умер — дураком и родишься, — ласково говорит Волк, берет упрямое лицо Ивана, растерянное, возмущенное, в свои крупные ладони. У Ивана почему-то пропадает желание сопротивляться, словно кто-то держит в своих горячих ладонях на самом деле не лицо, а его сильное живое сердце, дышит на него как на сокровище.
Он не помнит Волка — по крайней мере, до тех пор, пока тот его не целует.
Целует прямо на пороге маленькой обшарпанной студенческой квартирки, не прикрыв двери; обхватывает его лицо, потом шею, потом и плечи — его крупные ладони проходятся по его телу, как по самой знакомой вещи в мире.
И Иван вспоминает, как он когда-то глядел в мудрые, внимательные волчьи глаза, а тот слегка прижимал уши и стыдливо ластился к его рукам — крупный, поджарый, свирепый зверь с человечьим сердцем. Которого сам Иван любил со всем доступным ему жаром.
— Не обманул Кощей, — бормочет Иван, переводя дух после поцелуя, чуть отворачивая раскрасневшееся лицо.
А потом смеется, этим своим рассыпающимся, как бусы, смех, хотя в двадцать первом веке бус уже почти и не носят.
Иван целует его исступленно, осыпая поцелуями широкоскулое лицо, так что Волку становится даже не по себе от этого бешеного шквала нежности, что Иван обрушивает на него — словно и правда все последние жизни и ждал этого. Ждал, видел сны, представлял. Как под пальцами окажется не жесткая шерсть, но горячая кожа.
Иван гладит его скулы длинными пальцами, обхватывает мощную голову ладонями, словно опасаясь, что тот исчезнет, и целует своим смеющимся ярким ртом, пока роняет на узкую кровать.
Глаза у него лихорадочно блестят, и Волк замирает, позволяя делать с собой все, что душе будет угодно; в конце концов, потом он и сам покажет царевичу, как он может его любить.
Иван целует его запястья своими влажными горячими губами, прежде чем спуститься ниже, запустить свою светлокожую сильную руку в чужие джинсы — такие неожиданные и странные, когда ты столько жизней прожил совсем иначе, когда все ваше совместное прошлое — мех, да кровь, да золотые яблоки, а не джинсы и телефоны.
Страница 2 из 3
