Фандом: Ориджиналы. Эскапистская сказка о Сером Волке и его Царевиче, беспощадно нанизанная на колесо сансары.
Добавить в моё избранное
10 мин, 5 сек 13099
Волк издает глухой, почти рычащий низкий звук, когда Иван ласкает его, когда в постели, разметав его по простыням, ведет себя так же безрассудно и отчаянно, как вел когда-то за оградой сада Кощея Бессмертного.
Волк не хочет спрашивать, сколько человек побывало в этой постели до него. Он просто закрывает глаза и позволяет любить себя — хотя всю жизнь думал, что так исступленно, яростно любить будет именно он, гонимый своим вечным сердечным голодом.
Голод оказывается взаимным.
С каждым месяцем Волк все тоскливее глядит на луну, пришпиленную плоской картинкой над городом, потому что звериное нутро после встречи с царевичем рвется наружу все острее — но не находит себя, не находит выхода и не чувствует больше пружинистых жестких лап.
Ивана тоже лихорадит тоской, пусть жизнь вроде и наладилась; но теперь он помнит, что именно они оба оставили позади, в прошлых жизнях, и он теперь тоже не может существовать так, как сейчас. Учеба, книги, друзья — все кажется постылым, пресным, и утешения искать можно только в Волке.
Волк перебирает его волосы, и они вспоминают все их прошлые жизни, боясь говорить о том, что недовольны нынешней, пусть и могут в ней, наконец, могут быть вместе — долго и счастливо.
В одно из полнолуний, когда фантомное волчье тело ломит особенно сильно, Волк рассказывает Ивану о том, что он знает.
Что он знает, как вернуться в царство болот, и пиров, и заточенных в подземельях королевен.
— Ты уверен, Волче? — спрашивает Иван задумчиво, но совершенно спокойно.
Волк улыбается:
— Я же вижу истончения пространственно-временного континуума, — улыбается он одними глазами, спокойный; человек с повадками матерого волка и ранней сединой в волосах. — Всегда видел. Тогда, конечно, это не так называлось, — фыркает он. — Просто нутром чуял.
— Но тебя опять может не быть у меня… человеком, — опасливо говорит Ванька, потому что они оба понимают — только их встреча и держит их в этом мире. И они не готовы снова лишиться друг друга. Они оба молчат.
— Ты же знаешь, что на самом деле важнее, — говорит Волк наконец, на выдохе, решившись. — Мы не сможем жить без болот и коряг, без мавок и сумасшедших чащобных ведьм. Без странствий. Мы никогда не сможем жить в покое и сытости.
Иван кивает, молча соглашаясь. А потом улыбается и целует его так горячо и горько, закинув Волку руки на шею, словно целует не последний даже раз в жизни — последний раз за все грядущие жизни. Вполне возможно, что так оно и есть.
Волк берет его ладонь в свою и подводит к окну.
Они переплетают пальцы, крепко, словно надеясь, что хоть это удержит их души вместе.
— Надо прорвать ткань вселенной, — поясняет Волк на вопрос, почему не открыть окна, и Иван кивает — он верит ему так как не верил никому и никогда.
Волк и Иван-царевич неловко боком подаются вперед, плечами выбивают стекло и в брызгах осколков, так и не расцепившись, падают вниз.
Падают, падают, падают.
Пока не встречают телами жесткой земли.
Вечером по телевизору серьезные люди обсуждают проблемы коллективных суицидов и романтизации самоубийств, но Ваньке и Волку уже все равно.
Где-то в другом месте и в сказочном времени Волк снова рождается человеком; в доме, где пахнет молоком и хлебом, а печь стреляет свирепыми угольками.
В этой деревне впервые рождается настоящий оборотень.
Через пятнадцать лет он сбежит из деревни на поиски глупого мальчишки в красном кафтане, но пока никто об этом не догадывается, и мать тихонько гладит его тонкую детскую кожу.
Волк не хочет спрашивать, сколько человек побывало в этой постели до него. Он просто закрывает глаза и позволяет любить себя — хотя всю жизнь думал, что так исступленно, яростно любить будет именно он, гонимый своим вечным сердечным голодом.
Голод оказывается взаимным.
С каждым месяцем Волк все тоскливее глядит на луну, пришпиленную плоской картинкой над городом, потому что звериное нутро после встречи с царевичем рвется наружу все острее — но не находит себя, не находит выхода и не чувствует больше пружинистых жестких лап.
Ивана тоже лихорадит тоской, пусть жизнь вроде и наладилась; но теперь он помнит, что именно они оба оставили позади, в прошлых жизнях, и он теперь тоже не может существовать так, как сейчас. Учеба, книги, друзья — все кажется постылым, пресным, и утешения искать можно только в Волке.
Волк перебирает его волосы, и они вспоминают все их прошлые жизни, боясь говорить о том, что недовольны нынешней, пусть и могут в ней, наконец, могут быть вместе — долго и счастливо.
В одно из полнолуний, когда фантомное волчье тело ломит особенно сильно, Волк рассказывает Ивану о том, что он знает.
Что он знает, как вернуться в царство болот, и пиров, и заточенных в подземельях королевен.
— Ты уверен, Волче? — спрашивает Иван задумчиво, но совершенно спокойно.
Волк улыбается:
— Я же вижу истончения пространственно-временного континуума, — улыбается он одними глазами, спокойный; человек с повадками матерого волка и ранней сединой в волосах. — Всегда видел. Тогда, конечно, это не так называлось, — фыркает он. — Просто нутром чуял.
— Но тебя опять может не быть у меня… человеком, — опасливо говорит Ванька, потому что они оба понимают — только их встреча и держит их в этом мире. И они не готовы снова лишиться друг друга. Они оба молчат.
— Ты же знаешь, что на самом деле важнее, — говорит Волк наконец, на выдохе, решившись. — Мы не сможем жить без болот и коряг, без мавок и сумасшедших чащобных ведьм. Без странствий. Мы никогда не сможем жить в покое и сытости.
Иван кивает, молча соглашаясь. А потом улыбается и целует его так горячо и горько, закинув Волку руки на шею, словно целует не последний даже раз в жизни — последний раз за все грядущие жизни. Вполне возможно, что так оно и есть.
Волк берет его ладонь в свою и подводит к окну.
Они переплетают пальцы, крепко, словно надеясь, что хоть это удержит их души вместе.
— Надо прорвать ткань вселенной, — поясняет Волк на вопрос, почему не открыть окна, и Иван кивает — он верит ему так как не верил никому и никогда.
Волк и Иван-царевич неловко боком подаются вперед, плечами выбивают стекло и в брызгах осколков, так и не расцепившись, падают вниз.
Падают, падают, падают.
Пока не встречают телами жесткой земли.
Вечером по телевизору серьезные люди обсуждают проблемы коллективных суицидов и романтизации самоубийств, но Ваньке и Волку уже все равно.
Где-то в другом месте и в сказочном времени Волк снова рождается человеком; в доме, где пахнет молоком и хлебом, а печь стреляет свирепыми угольками.
В этой деревне впервые рождается настоящий оборотень.
Через пятнадцать лет он сбежит из деревни на поиски глупого мальчишки в красном кафтане, но пока никто об этом не догадывается, и мать тихонько гладит его тонкую детскую кожу.
Страница 3 из 3
