Я и мой кот Элиот

Отметил уменьшение галлюцинаций, повысившуюся адаптивность. Это всё была полная ерунда, потому что галлюцинации никогда не уходили, и я никогда человеколюбием вдруг не заражался. Во всём был виноват Элиот: отвлекал меня, взрывался всё время. Когда кто-то взрывается быстрее тебя, самому уже не хочется. Всё, что во мне раньше набухало и гнило, стало вдруг сдираться, вытекать, словно выдавленное из нарыва, каждый раз, как он появлялся рядом. Мне это нравилось. Мне нравилось, что я мог не слушать, что мне нашептывают голоса, мне нравилось, что я мог не обращать внимания на несуществующие искры света, искажающие мир. Так казалось, что у меня появился то ли выбор, то ли просто шанс. Я тогда подумал: вдруг, если я пойду за ним, то вылечусь? Я знал, что мне на самом деле не становилось лучше, но если бы меня отпустили как безопасного, и если бы я всегда был рядом с Элиотом, тогда… Тогда, возможно, я бы выздоровел? Мне хотелось в это верить. Элиоту тоже (он знал). Последнее меня поражало и поражает до сих пор, но я уже не пытаюсь это как-то объяснить. Это же Элиот. Непредсказуемый и непонятный, как дикая кошка.

В общем, мы оба надеялись, и… Всё случилось как-то само собой. Что-то завертелось, у кого-то что-то щёлкнуло, кто-то что-то сделал, и Найтреи согласились меня усыновить. Видит бог, у них и так было достаточно детей: дочь, четыре родных сына, и ещё два приемных, ну куда уж больше? Но, с другой стороны, они могли себе это позволить. У них был огромный дом. Намного больше приюта Фионы. Настолько больше, что, кажется, моего появления там никто, кроме Элиота, и не заметил.

Один раз меня позвал к себе мистер Найтрей. Сказал называть его Бернардом, и что я должен хорошо заботиться об Элиоте. Кажется, на этом все мои пересечения со старшим поколением закончились навсегда.

Бернардом я его, конечно, никогда не называл, ну разве что в лицо пытался, а вот о заботе подумал очень хорошо. Это, наверное, и был тот самый момент, когда я впервые подумал об Элиоте как о коте. Тогда это было просто глупое сравнение, намного позже пришло понимание, что ничем и никем иным Элиот просто быть не может, он же рождён котом. Но это уже немного другая история.

Главное, что я был тогда как будто здоров, хоть и знал, что на самом деле всё по-прежнему. Но потому, что все остальные этого не знали, меня отправили в школу. В ту же, что и Элиота, какую-то очень престижную, с красивой формой. После приюта с его тишиной, его шумом, его беспорядочностью, его сомнительной образовательной программой — после приюта было очень сложно.

Спустя несколько мучительных лет в красивой форме мы поступили в университет на юриспруденцию. Направление, интересное Элиоту, а не мне, а может и вообще на самом деле мистеру Найтрею, но это было неважно. Важно было, что нам выделили квартиру. Маленькую однокомнатную и почти голую, но всё же полноценную квартиру. Неожиданно самостоятельная совместная жизнь оказалась совсем не такой, как мы представляли, но вместе с тем — лучше, чем всё, что случалось раньше с нами двумя.

Во всяком случае, мы живём так уже два года и мы счастливы. Ну, Элиот притворяется, что он вечно чем-то недоволен, но, зная его, — он счастлив так же, как и я.

Хочу сказать, если какая-то буря надвигается, то она придёт совсем скоро, потому что так хорошо всё в жизни не бывает. Но пока — пока что я, прикончив, наконец, самокрутку, взъерошиваю шерсть своего кота, и он недовольно шипит на меня, как будто я отвлекаю его от важного дела.

Изображаю наигранное удивление: разве может какое-то там эссе быть важнее меня?

Разумеется, получаю болезненный тычок в лоб.

Ну что же, заслужил.

Лежу на кушетке у тату-мастера. Элиот сидит рядом и, чуть морщась, смотрит, как машинка гуляет по моей лопатке. Кажется, будто ему больно, хотя это я здесь отказался от анестезирующей мази. Машинка громко бурчит. Если бы Элиот был покрыт шерстью, она бы у него встала дыбом от одного этого звука.

— Ты уверен всё-таки? — он это спрашивает уже раз так в тысячный, и я опять тяну что-то такое длинное положительно-согласное. Можно ли не быть уверенным, когда половина контура уже нанесена? Мне кажется, нет.

Кажется, как будто не одна, а целая куча иголок впивается в тебя, и не бьёт, а просто цепляет кожу и тянет, оставляя длинные витиеватые царапины. Это не совсем правильное ощущение, потому что машинка работает не так, но это чувство я могу описать только так. Боль ощутимая. Очень. Хотя терпимая, конечно. Особенно сейчас, когда на мне нет дурацких огромных очков, и я вижу Элиота как никогда четко. Элиота — и никаких искр. Я слишком занят болью и Элиотом, чтобы видеть искры.

Это приятное чувство.

Такое же приятное, как и осознание, что на левой лопатке медленно появляется изящный узор из цветочков статицы.

Было смешно объяснять это Элиоту: он сначала возмущался, а потом потихоньку начал понимать и сильно покраснел.