Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16195
Хвостом бы махал, если бы у него был хвост. Эх.
Если честно, сам не знаю до сих пор, что на меня нашло. Вроде бы, сентиментальная ерунда, но просто почувствовал как-то, что стоит это сделать. И вот мы здесь.
Элиот сидит на скамейке возле подъезда и стряхивает пепел на асфальт. Лицо у него непроницаемое: нервничает.
Поправляю на переносице огромные очки, зачёсываю чёлку на глаза посильнее. Теперь вроде к выходу в люди готов. Кривовато улыбаюсь — самому не хочется, не до улыбок.
— Лучше бы травку курил, вреда меньше, — пытаюсь пошутить.
— Что то дрянь, что это, — равнодушно отсекает Элиот, тушит сигарету и бросает мне шлем. — Поехали уже.
Ловлю, киваю. Переживает, спешит как будто. Странно, он никогда детей не любил, а тут такое чувство, что его задело больше меня. Может, я уже всё, потерян. Не знаю.
Пока надеваю шлем, Элиот уже заводит мотоцикл и требовательно кивает мне, мол, садись давай, не тормози, и так задержался. Сажусь, плотно обхватываю его за пояс. В другой раз пошутил бы, что это романтично, а так… Не до того.
Джеймса, вообще, помню хорошо. Противный мальчишка, с которым мы дрались больше всех уже после встречи с Элиотом. Он был младше меня, но крепче, то есть нервы у него были крепкие, он хорошо поддавался лечению. Его серьёзно намеревались выпустить в мир после совершеннолетия, поэтому до выпуска из приюта ему оставался ещё год. Всего год. Целый год. Теперь уже неважно, потому что Джеймс умер.
Я хоть и говорю, что он был противным мальчишкой, но точно помню, что на самом деле у нас с ним было что-то общее. Поэтому мы и дрались, несмотря на разницу в возрасте. А теперь вот он умер, и такое чувство, что внутри стало ещё чуть-чуть более пусто.
Ехать далеко. Элиот нервный и расстроенный. Я не знаю, как и когда это случилось, но в какой-то момент мы оба стали ценить приют Фионы, как слишком важную часть нашей жизни. За последние два года мы были там шесть раз. Все шесть — просто так, чтобы повидать детей, повеселиться, помочь чем-то. Глупо и странно — с нашим-то непонятным образом жизни.
Я задаюсь вопросом, стоило ли пускать Элиота на мотоцикл в таком состоянии. Возможно, стоило взять такси или поехать своим ходом.
Но когда смотришь на него, на то, как он вцепился в руль, такое чувство, что лучше уж так сбросить стресс, чем позволить ему жрать себя изнутри. В случае чего рядом с ним я и помереть готов.
Правда, наверное, такой юмор сегодня совсем уж неуместен.
Вокруг нас всё свистит и смазывается в грязную палитру из осенней черноты и ржавчины: мы едем по шоссе мимо деревьев. Только краем мысли замечаю, как прекрасно, что дорога пустая. Цепляюсь за Элиота покрепче. Он — мой якорь. Может огрызаться, сколько хочет, но единственная причина, по которой меня до сих пор не размазало весёлой кашицей по асфальту, — Элиот Найтрей. В буквальном и, что самое главное, в переносном смысле.
Я ведь тоже… Я тоже расстроен. Я тоже злюсь. Перебираю пальцами складки кожаной куртки Элиота и сжимаю зубы всё крепче. Преследует навязчивое чувство, что это я виноват. Я виноват, что Джеймс умер. Не поймал, недоглядел, не увидел. Как можно говорить, что имеешь с человеком что-то общее, а потом не видеть, что тот собирается покончить с собой?
Нет, я знаю, как. Достаточно не появляться несколько месяцев. Два с половиной — достаточно. За это время даже самые близкие успевают переосмыслить мир, что уж говорить о каком-то пацане, с которым ты дрался в детстве.
В приюте Фионы нас встречают. Элиот стискивает мою руку: я не отстраняюсь и не напоминаю, что ему уже двадцать, как всегда. Стою, смотрю на дом, этот нелепый узкий дом, уходящий ввысь, похожий на огромную хижину гораздо больше, чем на современную постройку. Внутри, конечно, провели ремонт сразу после основания приюта, но снаружи он всё ещё выглядит страшным, будто из сказок братьев Гримм. Что-то во мне ворочается от вида этого места. Как ни странно, хочется сбежать.
Я не бегу. Стою, смотрю на дом, чувствую, как пальцы Элиота больно впиваются мне в ладонь. Мне хочется злиться, мне хочется рвать и метать, мне хочется ненавидеть себя, но все эти желания разбиваются об этот простой жест: если я нужен Элиоту, значит, некогда сходить с ума.
От неловкого движения плечом лопатку тянет еле заметной болью и раздражением: свежая татуировка ещё не зажила и служит отличным напоминанием.
Мы заходим. Стоять снаружи можно долго и можно долго скрываться от реальности, но мы всё равно уже здесь. Оттягивай, не оттягивай — неизбежное останется неизбежным.
Я ожидаю услышать тишину. Мне кажется, любую смерть должна сопровождать тишина, как будто вместе с одним человеком умирает целая округа. Мне не нравится традиция ношения траура и не нравятся лицемерные минуты молчания, но я всё равно ожидаю этой тишины. Естественной, не ради умершего, которому всё равно, а той, которая сама опускается на тебя.
Если честно, сам не знаю до сих пор, что на меня нашло. Вроде бы, сентиментальная ерунда, но просто почувствовал как-то, что стоит это сделать. И вот мы здесь.
Элиот сидит на скамейке возле подъезда и стряхивает пепел на асфальт. Лицо у него непроницаемое: нервничает.
Поправляю на переносице огромные очки, зачёсываю чёлку на глаза посильнее. Теперь вроде к выходу в люди готов. Кривовато улыбаюсь — самому не хочется, не до улыбок.
— Лучше бы травку курил, вреда меньше, — пытаюсь пошутить.
— Что то дрянь, что это, — равнодушно отсекает Элиот, тушит сигарету и бросает мне шлем. — Поехали уже.
Ловлю, киваю. Переживает, спешит как будто. Странно, он никогда детей не любил, а тут такое чувство, что его задело больше меня. Может, я уже всё, потерян. Не знаю.
Пока надеваю шлем, Элиот уже заводит мотоцикл и требовательно кивает мне, мол, садись давай, не тормози, и так задержался. Сажусь, плотно обхватываю его за пояс. В другой раз пошутил бы, что это романтично, а так… Не до того.
Джеймса, вообще, помню хорошо. Противный мальчишка, с которым мы дрались больше всех уже после встречи с Элиотом. Он был младше меня, но крепче, то есть нервы у него были крепкие, он хорошо поддавался лечению. Его серьёзно намеревались выпустить в мир после совершеннолетия, поэтому до выпуска из приюта ему оставался ещё год. Всего год. Целый год. Теперь уже неважно, потому что Джеймс умер.
Я хоть и говорю, что он был противным мальчишкой, но точно помню, что на самом деле у нас с ним было что-то общее. Поэтому мы и дрались, несмотря на разницу в возрасте. А теперь вот он умер, и такое чувство, что внутри стало ещё чуть-чуть более пусто.
Ехать далеко. Элиот нервный и расстроенный. Я не знаю, как и когда это случилось, но в какой-то момент мы оба стали ценить приют Фионы, как слишком важную часть нашей жизни. За последние два года мы были там шесть раз. Все шесть — просто так, чтобы повидать детей, повеселиться, помочь чем-то. Глупо и странно — с нашим-то непонятным образом жизни.
Я задаюсь вопросом, стоило ли пускать Элиота на мотоцикл в таком состоянии. Возможно, стоило взять такси или поехать своим ходом.
Но когда смотришь на него, на то, как он вцепился в руль, такое чувство, что лучше уж так сбросить стресс, чем позволить ему жрать себя изнутри. В случае чего рядом с ним я и помереть готов.
Правда, наверное, такой юмор сегодня совсем уж неуместен.
Вокруг нас всё свистит и смазывается в грязную палитру из осенней черноты и ржавчины: мы едем по шоссе мимо деревьев. Только краем мысли замечаю, как прекрасно, что дорога пустая. Цепляюсь за Элиота покрепче. Он — мой якорь. Может огрызаться, сколько хочет, но единственная причина, по которой меня до сих пор не размазало весёлой кашицей по асфальту, — Элиот Найтрей. В буквальном и, что самое главное, в переносном смысле.
Я ведь тоже… Я тоже расстроен. Я тоже злюсь. Перебираю пальцами складки кожаной куртки Элиота и сжимаю зубы всё крепче. Преследует навязчивое чувство, что это я виноват. Я виноват, что Джеймс умер. Не поймал, недоглядел, не увидел. Как можно говорить, что имеешь с человеком что-то общее, а потом не видеть, что тот собирается покончить с собой?
Нет, я знаю, как. Достаточно не появляться несколько месяцев. Два с половиной — достаточно. За это время даже самые близкие успевают переосмыслить мир, что уж говорить о каком-то пацане, с которым ты дрался в детстве.
В приюте Фионы нас встречают. Элиот стискивает мою руку: я не отстраняюсь и не напоминаю, что ему уже двадцать, как всегда. Стою, смотрю на дом, этот нелепый узкий дом, уходящий ввысь, похожий на огромную хижину гораздо больше, чем на современную постройку. Внутри, конечно, провели ремонт сразу после основания приюта, но снаружи он всё ещё выглядит страшным, будто из сказок братьев Гримм. Что-то во мне ворочается от вида этого места. Как ни странно, хочется сбежать.
Я не бегу. Стою, смотрю на дом, чувствую, как пальцы Элиота больно впиваются мне в ладонь. Мне хочется злиться, мне хочется рвать и метать, мне хочется ненавидеть себя, но все эти желания разбиваются об этот простой жест: если я нужен Элиоту, значит, некогда сходить с ума.
От неловкого движения плечом лопатку тянет еле заметной болью и раздражением: свежая татуировка ещё не зажила и служит отличным напоминанием.
Мы заходим. Стоять снаружи можно долго и можно долго скрываться от реальности, но мы всё равно уже здесь. Оттягивай, не оттягивай — неизбежное останется неизбежным.
Я ожидаю услышать тишину. Мне кажется, любую смерть должна сопровождать тишина, как будто вместе с одним человеком умирает целая округа. Мне не нравится традиция ношения траура и не нравятся лицемерные минуты молчания, но я всё равно ожидаю этой тишины. Естественной, не ради умершего, которому всё равно, а той, которая сама опускается на тебя.
Страница 3 из 14
