Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16205
Сворачиваю пелёнку, откладываю в сторону. Начинаю промывать татуировку. Трудно: до нижнего края узора обеими руками едва достаю, а промыть надо как следует.
Элиот возвращается, на ходу расстёгивая рубашку. Выглядит смешно: в носках, без брюк. От него пахнет сигаретами.
Он замечает, что у меня не очень-то получается справиться самому, моет руки и принимается помогать, молча, не спрашивая. Как-то неожиданно понимаю, что он, пока морщился и притворялся, что «это всё жуть, знать не хочу», на самом деле внимательно слушал инструкции тату-мастера и теперь точно знает, что нужно делать.
У него нежные руки. Говорят, такие у всех музыкантов, но, если честно, в себе я сомневаюсь. Мне не хватает той кошачьей грации, что есть у Элиота, и, наверное, его же резкости.
Наконец, он прикрепляет чистый кусок пелёнки пластырем — чувствую, как материал ложится на кожу по очереди со всех сторон прямоугольного кусочка и прилипает, когда Элиот с нажимом проводит по пластырю пальцем.
Потом утыкается носом мне в шею и бубнит:
— Готово. Ты как?
Я чувствую кожей его теплое дыхание, вдыхаю запах его сигарет. Прикрываю глаза и откидываюсь назад, падаю спиной на его грудь. Он возмущенно ухает.
— Мы продолжаем жить, понятно? Не падаем.
Молчит, курит, выглядит таким потерянным, постоянно что-то теребит весь день, гонит мотоцикл, как сумасшедший, — и вот он здесь, сильный, сильнее всех в мире. Откуда ты такой взялся, Элиот Найтрей, и как у тебя это получается? Я не знаю, но от твоих слов искры за стеклами моих очков словно тускнеют. Я повторяю за тобой:
— Мы не падаем.
Вечером после пар идём в «Бар Винсента». На самом деле это бар Винсента и Гилберта, но они решили сделать вывеску покороче. А ещё это не слишком-то и бар, по уюту гораздо больше похоже на кафе, да и работает почти с самого утра. То ли одна буква в длине названия была решающей, то ли они просто хотели звучать брутальнее, то ли что-то не задалось…
Сегодня за стойкой Винсент. Когда мы заходим, он раскладывает по прилавку свежую выпечку. Она у них разлетается очень быстро, приходится готовить полдня, чтобы к вечеру ещё хоть что-нибудь оставалось. Гилберт говорит, это того стоит, говорит, это настоящее признание, и что ему нравится радовать людей. Поэтому его никто не останавливает — ему же самому всё это печь.
А Винсента за стойкой редко увидишь. Гораздо чаще тут их милая помощница, Мария, а Винсент занимается бумагами: бухгалтерией, арендой, закупкой продуктов, наймом сотрудников, — в общем, всем самым скучным. Но, если честно, это даже хорошо, потому что коктейли у Марии получаются гораздо лучше, а готовить Винсент вообще не умеет.
Когда мы входим, колокольчик звенит, и Винсент почти начинает говорить заученную фразу, но поднимает взгляд и просто улыбается краешками губ. Это немного странно, но он действительно нас любит, хотя с остальными Найтреями у них с Гилбертом очень плохие отношения. Даже это место они основали самостоятельно, без помощи мистера Найтрея.
Элиот запрыгивает за стойку с хитрой улыбкой и требует «Королеву червей». Я фыркаю, потому что запрос немного издевательский: это единственный коктейль, который Винсент делает по-настоящему хорошо. А ещё — выражение лица у Элиота в этот момент по-настоящему кошачье.
— Как ваша учеба? — спрашивает Винсент, нарочно неторопливо замешивая коктейль.
Элиот начинает что-то рассказывать про лекции, про нашу исследовательскую работу, про то, что второй язык даётся ему всё хуже с каждым годом, но он не собирается сдаваться, ещё про то, что он вкалывает, а мне всё достается просто так. В последних словах мне мерещится какая-то гордость, и я думаю, что Элиот опять всё перевернул с ног на голову. Это мне следует им гордиться, а не наоборот.
Не знаю, сколько он так тараторит, периодически делая глоток красного коктейля, но скоро из кухни высовывается Гилберт, устало вытирающий пот со лба. В форме повара он выглядит милым, почти беззащитным. Он видит нас и очень радуется, а потом немного хмурится.
— Мистер Найтрей написал. Говорит, что вся семья должна собраться в фамильном особняке на эти выходные.
Гилберт и Винсент тоже за глаза называют Бернарда «мистер Найтрей», потому что для них, как и для меня, он никогда не был отцом.
Винсент беспечно машет рукой.
— Мария справится без нас два дня. Если что, дедушку Риитасу позовёт: она говорила, он ещё бодрый и никак не может смириться с тем, что вышел на пенсию. Заодно посмотрит человек, в каком это баре его внучка целыми днями пропадает.
Гилберт и Элиот тихо фыркают, им смешно; а я вижу, что Винсент, хоть и улыбается, до опасного недоволен. Он не хочет видеть всех этих людей, и я, честно говоря, тоже. И если для Элиота они — семья, то Гилберт вообще ни при чём, и это, наверное, злит Винсента больше всего: необходимость ехать туда, хотя уж им-то двоим давно можно было забыть, от кого они получили свою фамилию.
Элиот возвращается, на ходу расстёгивая рубашку. Выглядит смешно: в носках, без брюк. От него пахнет сигаретами.
Он замечает, что у меня не очень-то получается справиться самому, моет руки и принимается помогать, молча, не спрашивая. Как-то неожиданно понимаю, что он, пока морщился и притворялся, что «это всё жуть, знать не хочу», на самом деле внимательно слушал инструкции тату-мастера и теперь точно знает, что нужно делать.
У него нежные руки. Говорят, такие у всех музыкантов, но, если честно, в себе я сомневаюсь. Мне не хватает той кошачьей грации, что есть у Элиота, и, наверное, его же резкости.
Наконец, он прикрепляет чистый кусок пелёнки пластырем — чувствую, как материал ложится на кожу по очереди со всех сторон прямоугольного кусочка и прилипает, когда Элиот с нажимом проводит по пластырю пальцем.
Потом утыкается носом мне в шею и бубнит:
— Готово. Ты как?
Я чувствую кожей его теплое дыхание, вдыхаю запах его сигарет. Прикрываю глаза и откидываюсь назад, падаю спиной на его грудь. Он возмущенно ухает.
— Мы продолжаем жить, понятно? Не падаем.
Молчит, курит, выглядит таким потерянным, постоянно что-то теребит весь день, гонит мотоцикл, как сумасшедший, — и вот он здесь, сильный, сильнее всех в мире. Откуда ты такой взялся, Элиот Найтрей, и как у тебя это получается? Я не знаю, но от твоих слов искры за стеклами моих очков словно тускнеют. Я повторяю за тобой:
— Мы не падаем.
Вечером после пар идём в «Бар Винсента». На самом деле это бар Винсента и Гилберта, но они решили сделать вывеску покороче. А ещё это не слишком-то и бар, по уюту гораздо больше похоже на кафе, да и работает почти с самого утра. То ли одна буква в длине названия была решающей, то ли они просто хотели звучать брутальнее, то ли что-то не задалось…
Сегодня за стойкой Винсент. Когда мы заходим, он раскладывает по прилавку свежую выпечку. Она у них разлетается очень быстро, приходится готовить полдня, чтобы к вечеру ещё хоть что-нибудь оставалось. Гилберт говорит, это того стоит, говорит, это настоящее признание, и что ему нравится радовать людей. Поэтому его никто не останавливает — ему же самому всё это печь.
А Винсента за стойкой редко увидишь. Гораздо чаще тут их милая помощница, Мария, а Винсент занимается бумагами: бухгалтерией, арендой, закупкой продуктов, наймом сотрудников, — в общем, всем самым скучным. Но, если честно, это даже хорошо, потому что коктейли у Марии получаются гораздо лучше, а готовить Винсент вообще не умеет.
Когда мы входим, колокольчик звенит, и Винсент почти начинает говорить заученную фразу, но поднимает взгляд и просто улыбается краешками губ. Это немного странно, но он действительно нас любит, хотя с остальными Найтреями у них с Гилбертом очень плохие отношения. Даже это место они основали самостоятельно, без помощи мистера Найтрея.
Элиот запрыгивает за стойку с хитрой улыбкой и требует «Королеву червей». Я фыркаю, потому что запрос немного издевательский: это единственный коктейль, который Винсент делает по-настоящему хорошо. А ещё — выражение лица у Элиота в этот момент по-настоящему кошачье.
— Как ваша учеба? — спрашивает Винсент, нарочно неторопливо замешивая коктейль.
Элиот начинает что-то рассказывать про лекции, про нашу исследовательскую работу, про то, что второй язык даётся ему всё хуже с каждым годом, но он не собирается сдаваться, ещё про то, что он вкалывает, а мне всё достается просто так. В последних словах мне мерещится какая-то гордость, и я думаю, что Элиот опять всё перевернул с ног на голову. Это мне следует им гордиться, а не наоборот.
Не знаю, сколько он так тараторит, периодически делая глоток красного коктейля, но скоро из кухни высовывается Гилберт, устало вытирающий пот со лба. В форме повара он выглядит милым, почти беззащитным. Он видит нас и очень радуется, а потом немного хмурится.
— Мистер Найтрей написал. Говорит, что вся семья должна собраться в фамильном особняке на эти выходные.
Гилберт и Винсент тоже за глаза называют Бернарда «мистер Найтрей», потому что для них, как и для меня, он никогда не был отцом.
Винсент беспечно машет рукой.
— Мария справится без нас два дня. Если что, дедушку Риитасу позовёт: она говорила, он ещё бодрый и никак не может смириться с тем, что вышел на пенсию. Заодно посмотрит человек, в каком это баре его внучка целыми днями пропадает.
Гилберт и Элиот тихо фыркают, им смешно; а я вижу, что Винсент, хоть и улыбается, до опасного недоволен. Он не хочет видеть всех этих людей, и я, честно говоря, тоже. И если для Элиота они — семья, то Гилберт вообще ни при чём, и это, наверное, злит Винсента больше всего: необходимость ехать туда, хотя уж им-то двоим давно можно было забыть, от кого они получили свою фамилию.
Страница 5 из 14
