Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16206
Я встречаюсь с ним взглядом и удивляюсь тому, как хорошо мы друг друга понимаем.
Элиот быстрее всех чувствует что-то не то и спешит слегка пихнуть меня в плечо.
— А Лео татуировку набил!
Винсент и Гилберт слегка удивлённо переглядываются, потому что после этих слов Элиот вдруг вздрагивает и явно смущается, вспомнив, что именно теперь красуется у меня на лопатке. Я улыбаюсь.
— Не спрашивайте.
Мы все без слов соглашаемся с заданным уютом и до самой ночи болтаем о всякой ерунде. Рассказываем друг другу о быте: о том, что как стемнеет — звёзд на небе почти не видно; о том, что Элиоту надоели мои волшебные самокрутки; о том, что Гилберт до сих пор уговаривает Винсента пожертвовать небольшой сундук с плюшевыми игрушками какому-нибудь детскому дому; о том, что Винсент взял пару уроков у знакомого парикмахера и теперь сам стрижёт Гилберта, и получается вроде даже неплохо; о том, что в баре уже трижды за последние две недели ломалась кофемашина, так что надо покупать новую; о том, что Гилберт придумал новый десерт. Мы говорим обо всём хорошем и ни о чём плохом. В окна светят дурацкие рыжие фонари, снуют за стеклом тени куда-то спешащих людей и слышатся голоса тех, кому некуда спешить, потому что они уже напились.
Когда уже пора уходить, я смотрю в окно, не двигаясь, чувствую, как уставший Элиот слегка опирается на моё плечо, и думаю, что «Бар Винсента» — самое безопасное, самое спокойное место, которое у нас есть. Гилберт торопливо суёт мне в руки коробку с остатками лучшей выпечки и весело наказывает не голодать. Киваю и обещаю: голодать не будем. Спасибо.
Мысли о предстоящих выходных или о Джеймсе сами собой пропадают, хотя бы на один день.
Мы едем в особняк в пятницу, поздно вечером. Всех, даже миссис Найтрей, ждут только к следующему утру, поэтому встречает нас только Ванесса. У неё встревоженное лицо и слегка дрожащие губы. Она игнорирует меня, но на Элиота смотрит так, словно он — её единственное дитя. Как только Элиот входит в дом, она бросается ему на шею и начинает что-то беспорядочно бормотать.
Элиот растерянно замирает и только потом осторожно обнимает её в ответ, поглаживая по спине. Она потихоньку берёт себя в руки, отстраняется и отводит глаза.
— Ты ещё не знаешь, да?
Элиот осторожно мотает головой.
— Мама и отец связались с мафией, и теперь Фред… Фред у них, — она стискивает зубы и кулаки и вся превращается в тугой комок напряжения и нервов. Не плачет. Фред, Эрнест, Клод — они могут быть какими угодно, но Элиот и Ванесса — настоящие брат и сестра. Поэтому она не плачет, и он не плачет и даже почти не бледнеет, потому что они оба — сильные.
— Они влезли в долги? Мы можем как-то помочь?
— Не долги, нет… Я почти ничего не знаю, отец обещал всё объяснить завтра, когда мы соберёмся.
— Он написал ещё в понедельник — он уже знал?
Ванесса сильно прикусывает губу, даже смотреть на это больно.
— Я не знаю, — повторяет она, и я вижу, что её тоже беспокоит этот вопрос. Возможно, всё настолько плохо, что ещё в понедельник было понятно, что Фреда не спасти. Возможно, они должны были собраться по другой причине, а теперь с Фредом случилось то, что случилось. Возможно… Возможности все получаются слишком страшные, неприятные, прямо как стены этого дома.
Я оставляю Элиота с Ванессой и несу сумку с вещами в нашу комнату. На ужин не спускаюсь: сразу сбрасываю одежду, а потом долго лежу на широкой кровати, сняв очки и подняв чёлку, смотрю на искры света, летающие под потолком. В уши забивается шёпот. В особняке он такой же громкий, как в приюте, наверное, потому, что это место не кажется мне безопасным, как наша с Элиотом квартира.
Через час мне становится скучно, и я достаю книгу. Глуповатый, но красивый мир на какое-то время отвлекает меня от давно тошнотворных искр.
Элиот приходит за полночь. Сбрасывает одежду прямо на ходу и падает на одеяло рядом со мной. Зарывается лицом в подушку. Свою кровать, точно такую же, но в другом конце комнаты, он игнорирует уже несколько лет. Хорошо, что на двери есть замок.
— Не могу поверить, что всё это происходит, — бурчит невнятно. Потом поднимает голову. — Как твоя татуировка? Помазал? Всё ещё чешется?
Киваю.
— Помазал. Чешется.
— Хорошо. Будешь ещё читать?
— Нет. Просто ждал тебя.
— Не проголодался? Там ещё осталось. Ванесса пошла спать, а отец заперся в кабинете, так что, если хочешь…
— Не хочу, всё в порядке.
— Ладно. Только не вздумай морить себя голодом! — Он переворачивается на спину, повелительно выбрасывая вверх указательный палец, и последняя фраза получается особенно громкой. Я улыбаюсь.
— Не буду.
Наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб. Челка снова падает на глаза густой копной, но Элиот замечает, что я без очков, и протягивает руку, осторожно поглаживая мои скулы.
Элиот быстрее всех чувствует что-то не то и спешит слегка пихнуть меня в плечо.
— А Лео татуировку набил!
Винсент и Гилберт слегка удивлённо переглядываются, потому что после этих слов Элиот вдруг вздрагивает и явно смущается, вспомнив, что именно теперь красуется у меня на лопатке. Я улыбаюсь.
— Не спрашивайте.
Мы все без слов соглашаемся с заданным уютом и до самой ночи болтаем о всякой ерунде. Рассказываем друг другу о быте: о том, что как стемнеет — звёзд на небе почти не видно; о том, что Элиоту надоели мои волшебные самокрутки; о том, что Гилберт до сих пор уговаривает Винсента пожертвовать небольшой сундук с плюшевыми игрушками какому-нибудь детскому дому; о том, что Винсент взял пару уроков у знакомого парикмахера и теперь сам стрижёт Гилберта, и получается вроде даже неплохо; о том, что в баре уже трижды за последние две недели ломалась кофемашина, так что надо покупать новую; о том, что Гилберт придумал новый десерт. Мы говорим обо всём хорошем и ни о чём плохом. В окна светят дурацкие рыжие фонари, снуют за стеклом тени куда-то спешащих людей и слышатся голоса тех, кому некуда спешить, потому что они уже напились.
Когда уже пора уходить, я смотрю в окно, не двигаясь, чувствую, как уставший Элиот слегка опирается на моё плечо, и думаю, что «Бар Винсента» — самое безопасное, самое спокойное место, которое у нас есть. Гилберт торопливо суёт мне в руки коробку с остатками лучшей выпечки и весело наказывает не голодать. Киваю и обещаю: голодать не будем. Спасибо.
Мысли о предстоящих выходных или о Джеймсе сами собой пропадают, хотя бы на один день.
Мы едем в особняк в пятницу, поздно вечером. Всех, даже миссис Найтрей, ждут только к следующему утру, поэтому встречает нас только Ванесса. У неё встревоженное лицо и слегка дрожащие губы. Она игнорирует меня, но на Элиота смотрит так, словно он — её единственное дитя. Как только Элиот входит в дом, она бросается ему на шею и начинает что-то беспорядочно бормотать.
Элиот растерянно замирает и только потом осторожно обнимает её в ответ, поглаживая по спине. Она потихоньку берёт себя в руки, отстраняется и отводит глаза.
— Ты ещё не знаешь, да?
Элиот осторожно мотает головой.
— Мама и отец связались с мафией, и теперь Фред… Фред у них, — она стискивает зубы и кулаки и вся превращается в тугой комок напряжения и нервов. Не плачет. Фред, Эрнест, Клод — они могут быть какими угодно, но Элиот и Ванесса — настоящие брат и сестра. Поэтому она не плачет, и он не плачет и даже почти не бледнеет, потому что они оба — сильные.
— Они влезли в долги? Мы можем как-то помочь?
— Не долги, нет… Я почти ничего не знаю, отец обещал всё объяснить завтра, когда мы соберёмся.
— Он написал ещё в понедельник — он уже знал?
Ванесса сильно прикусывает губу, даже смотреть на это больно.
— Я не знаю, — повторяет она, и я вижу, что её тоже беспокоит этот вопрос. Возможно, всё настолько плохо, что ещё в понедельник было понятно, что Фреда не спасти. Возможно, они должны были собраться по другой причине, а теперь с Фредом случилось то, что случилось. Возможно… Возможности все получаются слишком страшные, неприятные, прямо как стены этого дома.
Я оставляю Элиота с Ванессой и несу сумку с вещами в нашу комнату. На ужин не спускаюсь: сразу сбрасываю одежду, а потом долго лежу на широкой кровати, сняв очки и подняв чёлку, смотрю на искры света, летающие под потолком. В уши забивается шёпот. В особняке он такой же громкий, как в приюте, наверное, потому, что это место не кажется мне безопасным, как наша с Элиотом квартира.
Через час мне становится скучно, и я достаю книгу. Глуповатый, но красивый мир на какое-то время отвлекает меня от давно тошнотворных искр.
Элиот приходит за полночь. Сбрасывает одежду прямо на ходу и падает на одеяло рядом со мной. Зарывается лицом в подушку. Свою кровать, точно такую же, но в другом конце комнаты, он игнорирует уже несколько лет. Хорошо, что на двери есть замок.
— Не могу поверить, что всё это происходит, — бурчит невнятно. Потом поднимает голову. — Как твоя татуировка? Помазал? Всё ещё чешется?
Киваю.
— Помазал. Чешется.
— Хорошо. Будешь ещё читать?
— Нет. Просто ждал тебя.
— Не проголодался? Там ещё осталось. Ванесса пошла спать, а отец заперся в кабинете, так что, если хочешь…
— Не хочу, всё в порядке.
— Ладно. Только не вздумай морить себя голодом! — Он переворачивается на спину, повелительно выбрасывая вверх указательный палец, и последняя фраза получается особенно громкой. Я улыбаюсь.
— Не буду.
Наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб. Челка снова падает на глаза густой копной, но Элиот замечает, что я без очков, и протягивает руку, осторожно поглаживая мои скулы.
Страница 6 из 14
