Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16208
Он отдёргивает руки, потом смотрит на меня со смутным узнаванием во взгляде и виновато отворачивается. Он злится: на себя, на Ванессу, на Фреда, который так глупо умер, на отца, который непонятно как может быть таким равнодушным.
Мы ещё немного сидим так. Все смотрят куда-то в никуда стекляшками вместо глаз, а у Винсента на лбу написано огненными буквами: «Хочу забрать Гилберта отсюда и никогда не возвращаться», — потому что Гилберт — это всегда единственное, о чём он думает.
Наконец, Ванесса вскакивает из-за стола и неловко пятится до двери, убегая в коридор. Клод пытается подорваться за ней, но Эрнест его останавливает и начинает что-то оживлённо шептать. Я мягко касаюсь плеча Элиота. Знаю, нам нужно много о чем поговорить и обсудить кое-какие подозрения, но гораздо больше он сейчас хочет догнать Ванессу и накричать на неё. Чтобы она накричала на него. Чтобы он — на неё, и так далее, — и это на самом деле не смешно, а очень грустно.
Элиот смотрит на меня с вопросом, и я слегка подталкиваю его в спину. Давай, иди уже, я же о том тебе и говорю. Элиот кивает, как будто обещает вернуться поскорее, и тоже выбегает из столовой.
Без Ванессы и Элиота становится совсем пусто, и я сижу ещё совсем недолго, соблюдая какие-то несуществующие приличия двадцать первого века, а потом ухожу.
Последнее, что я помню, это шум в коридоре. Я подумал, что вернулся Элиот и не может войти в комнату, потому что с них с Ванессой сталось бы завалиться в подвал и напиться до потери сознания. Если честно, я бы их за это не осуждал.
Наверное, я открыл дверь, но в коридоре Элиота не было. И вообще нигде не было, потому что это шумел не Элиот.
Где я нахожусь сейчас — непонятно. Похоже на тесную коробку, всё трясется. В глазах темнота, руки не двигаются — связаны чем-то вроде скотча. Откуда-то сильно издалека доносятся знакомые голоса. Неужели именно так выглядит поездка в багажнике?
Мне в голову приходят глупые мысли. Я думаю о том, что в багажнике всё-таки больше места, чем на мотоцикле. Но ехать за спиной Элиота в тысячу раз приятнее. Держаться за него, чувствовать, как поднимаются его плечи, когда он вдыхает, и как опускаются, когда выдыхает. Здесь можно немного двигаться, а там особо не покрутишься, но зато вокруг тебя всё движется, всё живое. Здесь — как в гробу.
Ещё я думаю, что гроб был бы мне маловат, если бы не был гробом Эрнеста. Вернее, его машиной. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, это легко понять, потому что сбоку от меня валяются рваные и истрёпанные эротические журналы. Я хорошо их помню, хотя в первый раз увидел очень давно, во время одной из первых наших встреч с Элиотом. Эрнест нехотя привозил Элиота к нам, чаще всего это совпадало с какой-нибудь просьбой отца, и тогда ему обязательно нужно было достать что-то в багажнике. Я ничего об эротических журналах не знал, но Элиот мне рассказал. Кажется, я их раскритиковал. Очень в моём стиле.
Почему-то не страшно. У нас с Эрнестом отвратительные отношения. И с Клодом, и с Ванессой, и со всеми родными детьми Найтреев вообще, кроме Элиота. Глупо думать, что раз по бумажке мы — семья, то со мной ничего не будет. Я уже в багажнике, в конце концов. Но мне не страшно — сейчас, пока мы едем. Пока мы едем, ничего не случится.
Как только машина начинает тормозить, я начинаю понимать, что не так бесстрашен, как хочу казаться.
Когда крышка багажника открывается, я едва успеваю сощуриться от яркого света фонарей, как мне на голову надевают чёрный мешок. Наверное, им стыдно показывать мне свои лица, иначе в этом вообще никакого смысла. Я же по голосам узнаю: Эрнест и Клод.
— Ты уверен? Они всё-таки…
Эрнест срывается, чуть только зубами не скрипит:
— Если не хочешь ввязываться, иди обратно пешком!
— Ладно-ладно, я здесь… Выступаю за рациональную сторону. Откуда у тебя вообще их номер? Это точно те люди?
— У нас с мамой аккаунты синхронизируются.
— Значит, ты?
— Не знал я! Не знал, понятно? Если бы я знал, может, Фред… Не важно, я теперь знаю.
Я проверяю руки: всё ещё туго затянуты. И за спиной, значит, мешок с головы не сбросишь. Мнусь на месте, прощупывая ногами землю вокруг себя. Похоже, везде асфальт, никакой почвы. Нет почвы — нет растительности — некуда, наверное, бежать. Вряд ли у них есть оружие, чтобы стрелять мне в спину, это было бы смешно. Но они выше меня и сильнее, и их двое: меня будет совсем просто поймать.
Поэтому я стою и никуда не пытаюсь убежать. Мне вдруг приходит в голову, что, если они достаточно умные, то не лица свои прячут этим мешком, а мешают мне продумывать побег. Никогда не был высокого мнения об Эрнесте или Клоде, но они же Найтреи, в конце концов, так что всё может быть.
Когда телефон вдруг начинает звонить, они начинают шуршать подошвами об асфальт, как будто немножко подпрыгнули. Они боятся.
Мы ещё немного сидим так. Все смотрят куда-то в никуда стекляшками вместо глаз, а у Винсента на лбу написано огненными буквами: «Хочу забрать Гилберта отсюда и никогда не возвращаться», — потому что Гилберт — это всегда единственное, о чём он думает.
Наконец, Ванесса вскакивает из-за стола и неловко пятится до двери, убегая в коридор. Клод пытается подорваться за ней, но Эрнест его останавливает и начинает что-то оживлённо шептать. Я мягко касаюсь плеча Элиота. Знаю, нам нужно много о чем поговорить и обсудить кое-какие подозрения, но гораздо больше он сейчас хочет догнать Ванессу и накричать на неё. Чтобы она накричала на него. Чтобы он — на неё, и так далее, — и это на самом деле не смешно, а очень грустно.
Элиот смотрит на меня с вопросом, и я слегка подталкиваю его в спину. Давай, иди уже, я же о том тебе и говорю. Элиот кивает, как будто обещает вернуться поскорее, и тоже выбегает из столовой.
Без Ванессы и Элиота становится совсем пусто, и я сижу ещё совсем недолго, соблюдая какие-то несуществующие приличия двадцать первого века, а потом ухожу.
Последнее, что я помню, это шум в коридоре. Я подумал, что вернулся Элиот и не может войти в комнату, потому что с них с Ванессой сталось бы завалиться в подвал и напиться до потери сознания. Если честно, я бы их за это не осуждал.
Наверное, я открыл дверь, но в коридоре Элиота не было. И вообще нигде не было, потому что это шумел не Элиот.
Где я нахожусь сейчас — непонятно. Похоже на тесную коробку, всё трясется. В глазах темнота, руки не двигаются — связаны чем-то вроде скотча. Откуда-то сильно издалека доносятся знакомые голоса. Неужели именно так выглядит поездка в багажнике?
Мне в голову приходят глупые мысли. Я думаю о том, что в багажнике всё-таки больше места, чем на мотоцикле. Но ехать за спиной Элиота в тысячу раз приятнее. Держаться за него, чувствовать, как поднимаются его плечи, когда он вдыхает, и как опускаются, когда выдыхает. Здесь можно немного двигаться, а там особо не покрутишься, но зато вокруг тебя всё движется, всё живое. Здесь — как в гробу.
Ещё я думаю, что гроб был бы мне маловат, если бы не был гробом Эрнеста. Вернее, его машиной. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, это легко понять, потому что сбоку от меня валяются рваные и истрёпанные эротические журналы. Я хорошо их помню, хотя в первый раз увидел очень давно, во время одной из первых наших встреч с Элиотом. Эрнест нехотя привозил Элиота к нам, чаще всего это совпадало с какой-нибудь просьбой отца, и тогда ему обязательно нужно было достать что-то в багажнике. Я ничего об эротических журналах не знал, но Элиот мне рассказал. Кажется, я их раскритиковал. Очень в моём стиле.
Почему-то не страшно. У нас с Эрнестом отвратительные отношения. И с Клодом, и с Ванессой, и со всеми родными детьми Найтреев вообще, кроме Элиота. Глупо думать, что раз по бумажке мы — семья, то со мной ничего не будет. Я уже в багажнике, в конце концов. Но мне не страшно — сейчас, пока мы едем. Пока мы едем, ничего не случится.
Как только машина начинает тормозить, я начинаю понимать, что не так бесстрашен, как хочу казаться.
Когда крышка багажника открывается, я едва успеваю сощуриться от яркого света фонарей, как мне на голову надевают чёрный мешок. Наверное, им стыдно показывать мне свои лица, иначе в этом вообще никакого смысла. Я же по голосам узнаю: Эрнест и Клод.
— Ты уверен? Они всё-таки…
Эрнест срывается, чуть только зубами не скрипит:
— Если не хочешь ввязываться, иди обратно пешком!
— Ладно-ладно, я здесь… Выступаю за рациональную сторону. Откуда у тебя вообще их номер? Это точно те люди?
— У нас с мамой аккаунты синхронизируются.
— Значит, ты?
— Не знал я! Не знал, понятно? Если бы я знал, может, Фред… Не важно, я теперь знаю.
Я проверяю руки: всё ещё туго затянуты. И за спиной, значит, мешок с головы не сбросишь. Мнусь на месте, прощупывая ногами землю вокруг себя. Похоже, везде асфальт, никакой почвы. Нет почвы — нет растительности — некуда, наверное, бежать. Вряд ли у них есть оружие, чтобы стрелять мне в спину, это было бы смешно. Но они выше меня и сильнее, и их двое: меня будет совсем просто поймать.
Поэтому я стою и никуда не пытаюсь убежать. Мне вдруг приходит в голову, что, если они достаточно умные, то не лица свои прячут этим мешком, а мешают мне продумывать побег. Никогда не был высокого мнения об Эрнесте или Клоде, но они же Найтреи, в конце концов, так что всё может быть.
Когда телефон вдруг начинает звонить, они начинают шуршать подошвами об асфальт, как будто немножко подпрыгнули. Они боятся.
Страница 8 из 14
