Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16209
Я начинаю понимать, что происходит, и мне это не нравится. Эрнест берёт трубку.
— Алло? Да, моё имя — Эрнест Найтрей. Да. Стоим, где договаривались, без оружия. Я не могу назвать точную сумму, он много стоит. Вы можете оценить самостоятельно, когда приедете. Хорошо, ждём до шести.
Шести? Шести утра? Если подумать, я не спал до трёх. Ехали мы не очень долго, хотя часть дороги я был без сознания, так что сейчас, наверное, уже половина пятого. Разве мафия опаздывает на встречи на полтора часа? Без ведома дона… Возможно, мистер Найтрей не просто так собирался самостоятельно разгребать то, во что вляпалась его жена. Без нашей помощи.
В темноте я перестаю точно понимать, где верх, а где низ, и неаккуратно присаживаюсь на асфальт, пока не упал. Эрнест и Клод пытаются возмутиться, но в итоге просто игнорируют меня. Кажется, их волнение можно ощутить кожей.
— Зачем он им, если они действуют отдельно от остальных? Думаешь, именно они крышуют проституцию?
— Не важно. Они согласились, значит, нужен. В проститутки или на органы, мне всё равно.
Я понимаю: они хотят меня продать.
— Сколько он стоит?
Эрнест вздыхает.
— Я не знаю. Они воспользуются этим и срежут цену, но это всё равно единственное, что мы можем сделать. Отец на такое не пойдёт, он слишком мягок ко всем этим… Этим.
— Думаешь, это погасит часть долга?
— Если долг вообще есть. Если бы мы знали, что на самом деле происходит. Но пока мама рядом с ними, нужно что-то делать.
— Она может действительно заниматься своими делами, ты же её знаешь.
Эрнест явно раздражается:
— Не глупи. Они и есть все её дела. Уже года два как. А я видел её календарь всё это время и не понимал.
Клод ничего не отвечает. Скоро кто-то щёлкает зажигалкой, и я чувствую неприятный запах сигарет, мерзких и тяжёлых, совсем не таких, как те, что курит Элиот.
Всё, что я могу, — сидеть на асфальте с чёрным мешком на голове, до мозолей стирая руки друг о друга в попытках ослабить узел или что там не дает мне двигаться. Мне кажется, это неправильно: преследует ощущение, что то ли я делаю недостаточно, то ли я сам виноват в нынешней ситуации, то ли просто сейчас случится что-то непоправимое. Но что ещё делать, я не знаю. Голоса настойчиво лезут в голову, так что всё труднее становится их не слышать.
Вдруг слышится рёв мотора. Мерзкий запах сигарет забивается в ноздри всё быстрее, туманом оседает в голове и не даёт думать. Я ещё успеваю услышать, как к рёву мотора присоединяется визг шин, но уже не понимаю, что это значит. Мысли ускользают всё быстрее и быстрее, пока я, наконец, не теряю сознание.
— Лео? Лео? — кто-то трясёт меня за плечи. Я не чувствую рук. Первое, что мне приходит в голову: я не чувствую рук, я не знаю, сколько времени прошло, у меня уже точно несколько часов перевязаны руки, это может быть плохо, лучше как можно скорее их развязать.
Потом я открываю глаза и вижу Элиота. На его лице крупные брызги крови. Его рот дрожит, у него трясутся руки, а брови сходятся к центру и поднимаются, заставляя лоб морщиться и превращая его лицо в изображение печали и боли.
Я не чувствую рук, но, оглянувшись, вижу, что меня уже развязали. Ещё я вижу два трупа. Меня инстинктивно начинает подташнивать. Я поднимаюсь на локтях, не в силах отвести взгляд от изуродованных тел.
Они совсем рядом со мной. Я могу протянуть руку и…
Элиот перехватывает мою руку, и я понимаю, что всё-таки что-то ей чувствую. Чувствую его прикосновение.
У него такое лицо, как будто я не живой. Но… я не имею права так думать, потому что помимо меня тут, рядом, два его брата, и они — точно не живые. Их одежда в крови, их лица покрыты зияющими красными кратерами. Как будто вывернутые куски мяса, формирующиеся в воронку с рваными краями. Наливающиеся блестящей кровью, но темнеющие у самой кромки, уходящей в не порванную кожу. Кто-то стрелял в них, пока не убедился, что они мертвы. И, может быть, после этого. Жуткие, словно вывернутые раны на лице выглядят так, словно специально созданы уродовать, унижать и уничтожать всё то человеческое, что остаётся в умершем.
Я не хочу на это смотреть. Я не хочу, чтобы Элиот на это смотрел.
Он трогает меня за плечо, и я приникаю к нему и слежу, чтобы он не отводил от меня глаз. Кто бы тут ни развлекался, я жив. Почему это произошло, зачем, я не знаю, но я жив и не могу позволять нам с ним сидеть здесь, посреди пустой дороги, рядом с трупами, у которых с лиц свисают, словно не до конца отодранные, куски мяса и кожи.
В нескольких метрах от нас начинается лес. На обочине лежит неосторожно брошенный мотоцикл Элиота. Я смотрю на него и понимаю, что вести он сейчас не может. Я тоже: всё ещё плохо чувствую свои руки и… Я не знаю, что.
— Алло? Да, моё имя — Эрнест Найтрей. Да. Стоим, где договаривались, без оружия. Я не могу назвать точную сумму, он много стоит. Вы можете оценить самостоятельно, когда приедете. Хорошо, ждём до шести.
Шести? Шести утра? Если подумать, я не спал до трёх. Ехали мы не очень долго, хотя часть дороги я был без сознания, так что сейчас, наверное, уже половина пятого. Разве мафия опаздывает на встречи на полтора часа? Без ведома дона… Возможно, мистер Найтрей не просто так собирался самостоятельно разгребать то, во что вляпалась его жена. Без нашей помощи.
В темноте я перестаю точно понимать, где верх, а где низ, и неаккуратно присаживаюсь на асфальт, пока не упал. Эрнест и Клод пытаются возмутиться, но в итоге просто игнорируют меня. Кажется, их волнение можно ощутить кожей.
— Зачем он им, если они действуют отдельно от остальных? Думаешь, именно они крышуют проституцию?
— Не важно. Они согласились, значит, нужен. В проститутки или на органы, мне всё равно.
Я понимаю: они хотят меня продать.
— Сколько он стоит?
Эрнест вздыхает.
— Я не знаю. Они воспользуются этим и срежут цену, но это всё равно единственное, что мы можем сделать. Отец на такое не пойдёт, он слишком мягок ко всем этим… Этим.
— Думаешь, это погасит часть долга?
— Если долг вообще есть. Если бы мы знали, что на самом деле происходит. Но пока мама рядом с ними, нужно что-то делать.
— Она может действительно заниматься своими делами, ты же её знаешь.
Эрнест явно раздражается:
— Не глупи. Они и есть все её дела. Уже года два как. А я видел её календарь всё это время и не понимал.
Клод ничего не отвечает. Скоро кто-то щёлкает зажигалкой, и я чувствую неприятный запах сигарет, мерзких и тяжёлых, совсем не таких, как те, что курит Элиот.
Всё, что я могу, — сидеть на асфальте с чёрным мешком на голове, до мозолей стирая руки друг о друга в попытках ослабить узел или что там не дает мне двигаться. Мне кажется, это неправильно: преследует ощущение, что то ли я делаю недостаточно, то ли я сам виноват в нынешней ситуации, то ли просто сейчас случится что-то непоправимое. Но что ещё делать, я не знаю. Голоса настойчиво лезут в голову, так что всё труднее становится их не слышать.
Вдруг слышится рёв мотора. Мерзкий запах сигарет забивается в ноздри всё быстрее, туманом оседает в голове и не даёт думать. Я ещё успеваю услышать, как к рёву мотора присоединяется визг шин, но уже не понимаю, что это значит. Мысли ускользают всё быстрее и быстрее, пока я, наконец, не теряю сознание.
— Лео? Лео? — кто-то трясёт меня за плечи. Я не чувствую рук. Первое, что мне приходит в голову: я не чувствую рук, я не знаю, сколько времени прошло, у меня уже точно несколько часов перевязаны руки, это может быть плохо, лучше как можно скорее их развязать.
Потом я открываю глаза и вижу Элиота. На его лице крупные брызги крови. Его рот дрожит, у него трясутся руки, а брови сходятся к центру и поднимаются, заставляя лоб морщиться и превращая его лицо в изображение печали и боли.
Я не чувствую рук, но, оглянувшись, вижу, что меня уже развязали. Ещё я вижу два трупа. Меня инстинктивно начинает подташнивать. Я поднимаюсь на локтях, не в силах отвести взгляд от изуродованных тел.
Они совсем рядом со мной. Я могу протянуть руку и…
Элиот перехватывает мою руку, и я понимаю, что всё-таки что-то ей чувствую. Чувствую его прикосновение.
У него такое лицо, как будто я не живой. Но… я не имею права так думать, потому что помимо меня тут, рядом, два его брата, и они — точно не живые. Их одежда в крови, их лица покрыты зияющими красными кратерами. Как будто вывернутые куски мяса, формирующиеся в воронку с рваными краями. Наливающиеся блестящей кровью, но темнеющие у самой кромки, уходящей в не порванную кожу. Кто-то стрелял в них, пока не убедился, что они мертвы. И, может быть, после этого. Жуткие, словно вывернутые раны на лице выглядят так, словно специально созданы уродовать, унижать и уничтожать всё то человеческое, что остаётся в умершем.
Я не хочу на это смотреть. Я не хочу, чтобы Элиот на это смотрел.
Он трогает меня за плечо, и я приникаю к нему и слежу, чтобы он не отводил от меня глаз. Кто бы тут ни развлекался, я жив. Почему это произошло, зачем, я не знаю, но я жив и не могу позволять нам с ним сидеть здесь, посреди пустой дороги, рядом с трупами, у которых с лиц свисают, словно не до конца отодранные, куски мяса и кожи.
В нескольких метрах от нас начинается лес. На обочине лежит неосторожно брошенный мотоцикл Элиота. Я смотрю на него и понимаю, что вести он сейчас не может. Я тоже: всё ещё плохо чувствую свои руки и… Я не знаю, что.
Страница 9 из 14
