Красавчик

— Ну, как? Нравится здесь, Оливер? — раздался голос позади него. Оливер повернул голову и обнаружил Пьюси, который подошел ближе и встал рядом с ним.

— Да, очень! — довольно искренне ответил Оливер, с улыбкой наблюдая, как почтенные матроны скачут по полю, приминая траву. Или черт его знает, чем они по факту там занимались. Выглядело это в любом случае комично.

— Конечно. После Голливудского-то бульвара, — усмехнулся Пьюси, и улыбка медленно сползла с лица Оливера.

— Что? — переспросил он.

— Маркус мне все рассказал, — прищурился тот и словно неверяще покачал головой, потом перевел взгляд на Оливера и спохватился. — Но ты не волнуйся. Я — могила, — он поднял руку и положил ладонь на плечо Оливеру, понижая голос до заговорщического шепота. — Слушай, а, может, мы с тобой как-нибудь встретимся? После того, как Маркус уедет. Ты можешь быть очень полезен. Я, знаешь ли, видел, как Нотт-младший на тебя смотрит.

Эдриан сжал его плечо пальцами и, хотя на его лице продолжала сиять добродушная улыбка, Оливер все сразу понял.

— Да. Конечно, — кивнул он. — Почему бы и нет.

Сейчас он чувствовал себя так, словно столкнулся с предательством. Люди не меняются. И ему давно уже следовало уяснить это. Ему следовало не забывать о том, что кроме унижения лично ему от Флинта и ждать нечего. Зря он вообще повелся на его кажущееся хорошим отношение. Оливер зябко поежился и обхватил себя руками. Самое отвратительное, что Флинт был настолько хорошим актером, что он даже начал чувствовать что-то вроде симпатии к нему.

Нью-Йорк, май, 1992

Прислонившись к стене, Маркус наблюдал за разворачивающейся почти в центре комнаты картиной. Вуд, очевидно, немного выпив, осмелел и отбросил всякие комплексы. Наблюдая за ним, Флинт почувствовал какое-то иррациональное чувство гадливости. В том, как Оливер вис на шее у Дэвида, как показательно отпихивал того и тут же снова вис, напомнило Маркусу всеобщую шлюшку Блетчли. Правда, тот хотя бы был честен. Не строил из себя гомофоба и прямо говорил, что ему надо. Вуд же умудрился заморочить голову даже ему.

Знал бы Маркус об этом каких-то полчаса назад, так из комнаты бы не вышел, а разложил этого придурка сразу там, на своей кровати. Сейчас же с отчаянностью настоящего мазохиста он тяжелым взглядом наблюдал за Оливером, скользил взглядом по ладоням Дэвида, сжавшимся на его талии, изучал раскрасневшееся лицо и влажные губы Вуда, и как никогда хотел его трахнуть.

— Отвали, — как-то истерично вскрикнул Вуд, и Маркус снова поморщился. Однако на этом все не закончилось. Оливер все-таки оттолкнул своего незадачливого ухажера и, тут же потеряв опору, пошатнулся и врезался в столик. Бутылки — пустые и полупустые — зазвенели, а он мотнул головой и сел прямо на стол, поджал под себя ноги и наконец умудрился встать на четвереньки. Маркус тут же отлип от стены и сделал шаг вперед, рассматривая Оливера. Тот, черт возьми, был пьян.

Толпа одобрительно зашумела, и кто-то дернул Вуда за шиворот, помогая удержать равновесие. Балансируя и скидывая руками со стола бутылки, Оливер поднялся, покачиваясь, и вскинул руки в победном жесте.

— Громче музыку! Я буду танцевать.

Его реплика утонула в последовавшем хохоте. Кто-то и правда сделал музыку громче, и Оливер стал дергаться ей в такт, балансируя на столе.

— Сексуальней, Вуд, сексуальней, — поощряюще крикнул кто-то из толпы, и Оливер послушно завертел тощими бедрами.

— Е-е-е, давай, детка, — пробасил Дэвид, который крутился у самого стола и плотоядно поглядывал на Вуда снизу вверх. — Покажи класс!

Оливер выглядел нелепо и театрально в подобной роли. Маркусу было до омерзения противно наблюдать за тем, как он выгибается и рвет пуговицы на рубашке в попытке ее расстегнуть. Это все было так не похоже на Вуда, так противоречило всему тому, что Маркус видел в нем, что нравилось ему. Это было противоестественно и некрасиво. Успокаивало лишь то, что в его действиях Маркус не видел того блядского удовольствия, которое обычно руководит такими вот отличившимися. Словно Вуд не просто надрался, а у него сорвало крышу, и он делал это все из очередного приступа ослиного упрямства и противоречия.

Когда Вуд все-таки оголил грудь, рванув полы рубашки во все стороны, толпа загудела, заулюлюкала — вот уж моральные уроды, им только и дай поиздеваться над кем-то или повеселиться, наблюдая за чужой пьяной истерикой. Больше смотреть на вудовские «кривляния» Маркус был не в силах. Нужно было привести этого неумелого рокового соблазнителя в чувство.

Маркус пробрался сквозь толпу ближе к столу и рявкнул что было силы:

— Слезай оттуда! Живо.

Вуд завертел головой, словно не мог понять, откуда раздался этот голос, и в следующую секунду отчаянно замахал руками, пытаясь удержаться на ногах, но все-таки поскользнулся на луже пива, разлитой по столу, и грохнулся вниз, выставляя вперед руки и падая на колени.