Красавчик

А как только он перестал оглядываться на прошлое, ему пришлось пристально всмотреться в настоящее. И лгать самому себе было просто, но больше невозможно. Потому что именно сейчас Оливер осознал и принял в полной мере, что уже влюблен. И как бы он ни сопротивлялся до этого, сейчас ему хотелось лишь раствориться, довериться, принадлежать.

— Хочу тебя. Хочу, — шептал Маркус, как в бреду. Он стягивал с Оливера одежду, шарил руками по его телу, все также не отпуская его губы. Этот секс был не таким бешеным и агрессивным, какой случался у них до этого, но — чувственным и нежным. Когда Маркус толкнулся внутрь, Оливер задрожал и подался навстречу, раскрываясь для него. Тяжесть его тела, его быстрые, плавные толчки внутри, глубокие поцелуи, обжигающе-горячий шепот на ухо — все ощущения смешались. Обычно молчаливый, Маркус без остановки говорил: что-то ласковое, глупое и бессвязное, и в другой ситуации Оливер, возможно, решил бы, что тот спятил, но он и сам сейчас был на грани безумия. Оливер слышал наполняющие уши стоны, отстраненно понимая, что он сам издает эти звуки, но молчать не хотелось. Хотелось продолжать громко и неприкрыто стонать, чтобы не только Маркус, но и все в округе слышали, как ему хорошо. Потому что он никогда еще не чувствовал себя таким желанным. Грубый, резкий Маркус, от которого Оливер никогда не ждал нежности, любил его так, словно он был самым дорогим и хрупким существом на свете. И это ударяло в голову сильнее самого крепкого алкоголя.

Оливер буквально цеплялся за него. С силой сжимал пальцы на плечах, скользил ладонями по его спине и все подставлялся под бесконечные поцелуи. Маркус перехватил его руки и накрыл его ладони своими, переплетая пальцы, медленно поднимая соединенные руки. Оливер сейчас чутко и остро все воспринимал: он слышал, как Маркус делал вдох, а потом выдыхал, как низко стонал, ощущал каждое его движение так, словно все нервы были оголены. Маркус говорил хрипло, слова срывались с его губ с каждым последующим движением, и от этих слов у Оливера перехватывало дыхание. Он чувствовал, что близок к тому, чтобы кончить, но отчаянно сопротивлялся этому, не желая, чтобы все это закончилось. Тогда Оливер обхватил его ногами и выгнулся. Они оба прерывисто дышали, воздуха не хватало, и теперь казалось, что их уже невозможно отделить одного от другого. Они походили на одно стонущее, влажное от пота, двигающееся в экстазе существо.

Оливер почувствовал, как его накрывает. Он зажмурился, сильнее стискивая плечи Маркуса, который тоже затрясся, кончая. И тут он выдохнул хрипло и достаточно громко, чтобы Оливер мог услышать:

— Я люблю тебя.

А потом Маркус уткнулся ему мокрым лбом в плечо, пытаясь отдышаться после оргазма.

Ответные слова просто застряли в горле. Оливер зажмурился и качнул головой, словно отрицая сказанное, но от Маркуса отодвигаться не стал. Он запустил пальцы ему в волосы и чуть потянул, потом резко отдернул руку и закрыл глаза. Он был не готов к такому разговору. Он не мог признаться в ответ уже потому, что ему было страшно это сделать, а еще, несмотря на все произошедшее между ними, Оливер не видел для них совместного будущего.

Маркус больше не говорил ничего. Он медленно поднялся, мазнул губами по щеке Оливера и ушел в ванную. Через несколько минут, когда они убрали с себя и кровати следы секса, Маркус лег, притягивая Оливера к себе. Между ними повисла тишина — вязкая и неловкая, но, казалось, Маркус этого не замечал. Он был все так же нежен, ровно дышал Оливеру в макушку, легко поглаживая своей широкой ладонью его живот, и это позволило ему расслабиться. Маркус не ждал от него немедленного ответа, он не давил, и Оливер был ему за это очень благодарен.

Глава 10. Уронив достоинство, сделайте вид, что оно не ваше

— Опера? — воскликнул Оливер и буквально влетел в ванную. Маркус склонил голову над раковиной, сплевывая зубную пасту, но Оливер не собирался ждать, пока он будет в состоянии ответить. — Это шутка такая, да? — почти с ужасом повторил он. Маркус выпрямился и выпихнул его из ванной, намереваясь спокойно почистить зубы.

Когда он вышел, Оливер впился в него негодующим взглядом. Маркус махнул рукой и наконец произнес:

— Да, опера, — и зачем-то решил добавить: — Она не оставляет людей равнодушными. Либо захватывает сразу, либо со временем учит ценить ее.

— Тогда, может, пригласишь меня туда, когда мне стукнет около восьмидесяти, и я буду старым, выжившим из ума стариком, не поднимающим задницу со своего кресла-качалки?

— Слушай, я сам не особо горю желанием идти туда, но это необходимость. Очередное светское мероприятие, которое я не могу проигнорировать, — объяснил он, садясь за стол, накрытый к завтраку, и, подняв на Оливера глаза, прищурился. — Ты хочешь бросить меня там в одиночестве?

Оливер тяжело вздохнул и поплелся к столу. Правда, пока он накладывал еду себе на тарелку, настроение его значительно улучшилось:

— Все равно это тягомотина.