Фандом: Ориджиналы. Скромный студент кафедры искусства, он ищет во Флоренции съемную комнату, чтобы не жить в общаге. Американский агент разведывательного бюро, прибывший в Италию в тот же день по делам, приказывает подручному найти любое койко-место на ночь. Их столкновение в одном помещении кажется идиотским стечением обстоятельств, не более. Но чем дольше мальчишка будет находиться рядом со странным заокеанским гостем, тем сильнее его будут заражать сомнения о том, что вокруг закрутилась какая-то чертовщина.
Добавить в моё избранное
237 мин, 10 сек 10045
Он не дает их просто так. Он дает их только за…
— Помоги мне, — прошептал я глухо, чудом сумев сглотнуть. — Пожалуйста.
Он подошел ближе. Понял меня прекрасно. От него веяло сексом. И кровью. Слабый запах, который тем не менее сложно с чем-то перепутать. Я попытался расслабиться. Выключиться. Упасть назад. Ощутить, что он держит меня. Замереть, не думая о возможном продолжении. Мы ведь не можем заняться этим в грязной комнатке, где я томился пленником? Господи, нет… Демон сорвал с меня все и отбросил на стену. Прижал. Так, как любил больше всего, немного выгнув к себе. С горечью и замиранием сердца жду звука расстегиваемой «молнии» и унизительного момента, когда киллер овладеет мной, обязательно грубо, быстро и оставляя наиболее болезненные следы. Но он почему-то не спешит, водя холодными пальцами по моей спине и ягодицам.
— Они не били тебя? — тихий голос без малейшей окраски.
— Синяки мне оставляешь только ты, — сухо ответил я и расправил ссутулившиеся плечи. — Вели себя сдержанно. Вполне корректно. Подумаешь, обозвали твоей подстилкой. Но это ведь чистая правда. Я не должен обижаться.
— Одевайся и жди здесь.
— Что?!
Бесполезно переспрашивать, он уже вскидывает пистолет и вихрем уносится из номера. Я пытаюсь не отставать, но в темноте разыскивать рубашку и брюки не очень удобно. Наконец, я привел себя в порядок и боязливо вышел следом. Из-за двери комнаты напротив сразу услышал его ледяной голос, обрывок фразы. От интонаций и манеры, с которой он цедил каждое слово, можно было закостенеть.
— … охренели? Мы прекратили торговлю людьми и человеческими органами два года назад. Вы числитесь в черных списках ФБР. Вас не жалуют. От вас с кислой миной зажимают нос. Вы — форменные отбросы. И если попадетесь, на доброго дядюшку судью не рассчитывайте. Да мне начхать, что вы бы поиграли и отдали, это похищение, на территории чужой страны. И мне начхать на него, он мне не парень. Но…
Дальше я не слушал. Медленно побрел домой, еле переставляя ноги. Думал о суициде, но вяло и без энтузиазма. Просто ничего не хотелось. Может, разве что в который раз — напиться. На балконе припасено все необходимое. Напиться, забыться, не проснуться, не рождаться. Не быть вовлеченным ни в какое дерьмо. Не любить, не страдать. Не знать. Да… не знать. Если бы можно было никогда его не узнать. И не рыдать сейчас посреди пустынной улицы, чувствуя себя самым несчастным придурком на свете.
— Unnskyld oss, Herr, vi vite ikke, hvor kan vi finne deg, vi trenge deg og det er bare et spill, uten offer og blod…
— Парни, что за балаган? Вы охренели? Мы прекратили торговлю людьми и человеческими органами два года назад. Вы числитесь в черных списках ФБР. Вас не жалуют. От вас с кислой миной зажимают нос. Вы — форменные отбросы. И если попадетесь, на доброго дядюшку судью не рассчитывайте. Да мне начхать, что вы бы поиграли и отдали, это похищение, на территории чужой страны. И мне начхать на него, он мне не парень. Но он начинающий художник, говорят — многообещающий, университет заинтересовался бы его исчезновением, привели бы полицию, целую толпу прессы, предали бы дело широкой огласке, раздули и посмаковали все ваши прошлые делишки. Вы что, не знаете итальяшек? Хотите засветиться? Что? Ребята, вас я не слышу.
Конечно, я недоговариваю. Мой мальчик мне очень дорог. Каждый последующий день он обходится мне все дороже и дороже. Но это слабость. Позорная, которую я не задавил на корню.
Я расстрелял всю банду норвежцев парализующими капсулами, они проведут шесть-восемь часов в полезных душеспасительных размышлениях, лежа ничком на полу. Это наименьшее, что я могу сделать сейчас для Ла, в ответ на оскорбление.
Когда спустя час я попал домой, нашел его в очень нетрезвом состоянии. Ла Нуи активно обвинял меня в скотстве, бесчувствии и прочих очевидностях, а еще сопротивлялся и кричал. Мне пришлось стянуть его ремнями, пристегивая к кровати, и фактически изнасиловать. Надолго заткнуть его рот языком. Он обливал меня слезами и извивался, продолжая вырываться из кожаных оков. Ремни врезались в его запястья, оставляя широкие багровые следы, в итоге пришлось их снять, чтоб не причинять дополнительную боль. С силой навалиться и пригвоздить к месту, чтоб не убежал. Он всхлипывал, не в состоянии нормально дышать, ресницы склеились от слез… Секс начинался омерзительно, но прекратить я не мог. Не распоряжаюсь своим телом осознанно, когда вижу его голым, с широко разведенными ногами. Он громко задыхался от плача, когда я входил, стенал… Очень жалобно, выгибая крестец, пытаясь отодвинуться и помешать мне. Все, надоело нянчиться. Я схватил его за ягодицы, грубо раздвинул их, вонзил ногти для фиксации и держал, не отпуская… Полчаса, пока трахал. Ла возбудился, как всегда, несмотря на боль. Уже спокойнее лежал на спине, выгнув шею далеко назад, тяжело дышал и неуверенно двигался навстречу.
— Помоги мне, — прошептал я глухо, чудом сумев сглотнуть. — Пожалуйста.
Он подошел ближе. Понял меня прекрасно. От него веяло сексом. И кровью. Слабый запах, который тем не менее сложно с чем-то перепутать. Я попытался расслабиться. Выключиться. Упасть назад. Ощутить, что он держит меня. Замереть, не думая о возможном продолжении. Мы ведь не можем заняться этим в грязной комнатке, где я томился пленником? Господи, нет… Демон сорвал с меня все и отбросил на стену. Прижал. Так, как любил больше всего, немного выгнув к себе. С горечью и замиранием сердца жду звука расстегиваемой «молнии» и унизительного момента, когда киллер овладеет мной, обязательно грубо, быстро и оставляя наиболее болезненные следы. Но он почему-то не спешит, водя холодными пальцами по моей спине и ягодицам.
— Они не били тебя? — тихий голос без малейшей окраски.
— Синяки мне оставляешь только ты, — сухо ответил я и расправил ссутулившиеся плечи. — Вели себя сдержанно. Вполне корректно. Подумаешь, обозвали твоей подстилкой. Но это ведь чистая правда. Я не должен обижаться.
— Одевайся и жди здесь.
— Что?!
Бесполезно переспрашивать, он уже вскидывает пистолет и вихрем уносится из номера. Я пытаюсь не отставать, но в темноте разыскивать рубашку и брюки не очень удобно. Наконец, я привел себя в порядок и боязливо вышел следом. Из-за двери комнаты напротив сразу услышал его ледяной голос, обрывок фразы. От интонаций и манеры, с которой он цедил каждое слово, можно было закостенеть.
— … охренели? Мы прекратили торговлю людьми и человеческими органами два года назад. Вы числитесь в черных списках ФБР. Вас не жалуют. От вас с кислой миной зажимают нос. Вы — форменные отбросы. И если попадетесь, на доброго дядюшку судью не рассчитывайте. Да мне начхать, что вы бы поиграли и отдали, это похищение, на территории чужой страны. И мне начхать на него, он мне не парень. Но…
Дальше я не слушал. Медленно побрел домой, еле переставляя ноги. Думал о суициде, но вяло и без энтузиазма. Просто ничего не хотелось. Может, разве что в который раз — напиться. На балконе припасено все необходимое. Напиться, забыться, не проснуться, не рождаться. Не быть вовлеченным ни в какое дерьмо. Не любить, не страдать. Не знать. Да… не знать. Если бы можно было никогда его не узнать. И не рыдать сейчас посреди пустынной улицы, чувствуя себя самым несчастным придурком на свете.
— Unnskyld oss, Herr, vi vite ikke, hvor kan vi finne deg, vi trenge deg og det er bare et spill, uten offer og blod…
— Парни, что за балаган? Вы охренели? Мы прекратили торговлю людьми и человеческими органами два года назад. Вы числитесь в черных списках ФБР. Вас не жалуют. От вас с кислой миной зажимают нос. Вы — форменные отбросы. И если попадетесь, на доброго дядюшку судью не рассчитывайте. Да мне начхать, что вы бы поиграли и отдали, это похищение, на территории чужой страны. И мне начхать на него, он мне не парень. Но он начинающий художник, говорят — многообещающий, университет заинтересовался бы его исчезновением, привели бы полицию, целую толпу прессы, предали бы дело широкой огласке, раздули и посмаковали все ваши прошлые делишки. Вы что, не знаете итальяшек? Хотите засветиться? Что? Ребята, вас я не слышу.
Конечно, я недоговариваю. Мой мальчик мне очень дорог. Каждый последующий день он обходится мне все дороже и дороже. Но это слабость. Позорная, которую я не задавил на корню.
Я расстрелял всю банду норвежцев парализующими капсулами, они проведут шесть-восемь часов в полезных душеспасительных размышлениях, лежа ничком на полу. Это наименьшее, что я могу сделать сейчас для Ла, в ответ на оскорбление.
Когда спустя час я попал домой, нашел его в очень нетрезвом состоянии. Ла Нуи активно обвинял меня в скотстве, бесчувствии и прочих очевидностях, а еще сопротивлялся и кричал. Мне пришлось стянуть его ремнями, пристегивая к кровати, и фактически изнасиловать. Надолго заткнуть его рот языком. Он обливал меня слезами и извивался, продолжая вырываться из кожаных оков. Ремни врезались в его запястья, оставляя широкие багровые следы, в итоге пришлось их снять, чтоб не причинять дополнительную боль. С силой навалиться и пригвоздить к месту, чтоб не убежал. Он всхлипывал, не в состоянии нормально дышать, ресницы склеились от слез… Секс начинался омерзительно, но прекратить я не мог. Не распоряжаюсь своим телом осознанно, когда вижу его голым, с широко разведенными ногами. Он громко задыхался от плача, когда я входил, стенал… Очень жалобно, выгибая крестец, пытаясь отодвинуться и помешать мне. Все, надоело нянчиться. Я схватил его за ягодицы, грубо раздвинул их, вонзил ногти для фиксации и держал, не отпуская… Полчаса, пока трахал. Ла возбудился, как всегда, несмотря на боль. Уже спокойнее лежал на спине, выгнув шею далеко назад, тяжело дышал и неуверенно двигался навстречу.
Страница 42 из 64
