Клетки

Мелькор любит темноту. Еще он, как ни странно, любит свет, и от этого ему иногда бывает смешно.

А вот клетки он не любит. Ненавидит. Равно как и кандалы, раздирающие кожу и жгущие мертвым холодом. Больше кандалов он ненавидит только свою слабость. Слабость заточенного. Слабость проигравшего. Но — не сломленного.

В заточении время идет медленно. В заточении время тянется. В заточении время стоит. Стоит, равно как звенящая, опустошающая тишина. Первые годы заточения Мелькор пытался наполнить ее песней, но то, что выходило, было настолько фальшиво, что он выбрал тишину. Ему и сейчас хочется верить, что в его слабости виновата лишь тесная телесная оболочка, закованная в цепи Аулэ. Ему не хочется даже допускать, что он мог просто разучиться петь.

На исходе первой дюжины лет Мелькор погружается в свои мысли и всё представляет, тысячи раз представляет, как он будет мстить, как уничтожит, разотрет в порошок всех своих врагов, одного за другим. Ненависть греет его какое-то время. Потом наступает забвение.

Оно все длится… В бесконечной отупляющей дреме сознание обрывками всплывает из темноты и тонет вновь. Мелькор не знает, что годы спустя атани, люди, назовут это сном. И что затем — сравнят со смертью.

Наконец откуда-то появляется свет, мягкий свет огня, который так любит Мелькор. Темный Вала пробуждается. Тяжело собирать себя из осколков: это требует долгой, кропотливой работы. Столь долгой, что некоторым не хватает на это и целой жизни.

И данного Мелькору времени, конечно же, слишком мало, и он выходит из камеры со смутным ощущением, что оставил там какую-то очень важную часть себя. Так оно и есть, но зияющую, невосполнимую пустоту он обнаружит позднее.

Двое майар — Мелькор не знает, из чьей они свиты, и не хочет знать — ведут его по коридорам. Рядом шагает угрюмый Намо. Он не говорит с Мелькором и не смотрит ему в глаза. Темный Вала надеется, что Намо стыдно и больно. Самое главное — больно. Чтобы все внутри рвалось и горело.

Такая малость.

С усилием — за эти годы отвык от движения — Мелькор поворачивает голову и смотрит на белое, каменное лицо Намо. Тот какие-то секунды, кажущиеся вечностью, молчит, а затем устало произносит:

— Смотри перед собой.

Это первые слова, которые Мелькор слышит после своего заключения. Он ликует. Он говорит себе, что это потому, что Намо не хочет смотреть ему в глаза — стыдно. Внезапную же радость от того, что он слышит живой голос иной, чем его собственный, Мелькор не признает.

— Как… скажешь… — с трудом выговаривает он. Говорить он тоже отвык. Он хочет, чтобы его слова ядовитыми змеями жалили Намо, но вместо этого они бессильно падают на пол. Хриплые, окостеневшие.

Мелькор чувствует себя, если это вообще возможно, еще более слабым: клетка отняла у него последнее оружие, его чудесные колдовские речи исчезли, потерялись во мраке. Темный Вала беззащитен, но он лишь гордо расправляет плечи — как же это все сложно — и идет вперед.

«Свобода. Пусть только будет немного свободы, и все утраченное вернется сильнее, чем прежде, — мысленно загадывает он. Он никого не просит. Не верит. Лишь слабо надеется.»

Его выводят из залов Мандоса на ослепительно яркий чужой свет. Мелькор закрывает глаза руками, а глупое тело отчего-то плачет.

На этот раз его никто не торопит. Неужели могут понять? Или же чувствуют себя лучше, проявив свое хваленое милосердие? А, быть может, и вовсе втайне наслаждаются его слабостью?

Мелькор понимает, что на их месте он поступил бы именно так.

Он резко отнимает руки от лица и смотрит прямо в белое сияние. Глаза режет невыносимо. Темный Вала собирает, сжимает в мысленном кулаке все остатки своей мощи, лишь бы только не упасть у всех на глазах. Когда-то он двигал горы, неужели не сможет управиться с жалкой оболочкой?

Мелькор неподвижен. По его щекам текут слезы. Слезы его — просто вода, в которой нет ничего особенного.

Это слабость тела, а не духа, но Мелькор не хочет, чтобы его видели таким. Он хочет, чтобы весь мир отвернулся от него. Не смотрел. Дал побыть одному.

Все молчат.

— Идем, — наконец говорит он и позволяет — так он хочет думать — своим тюремщикам вести его дальше. Они идут.

Мелькору кажется, что он раскололся на две части. Одна жадно, без оглядки впитывает свет, жизнь, мир вокруг и всё не насытится, а вторая… вторая — вкрадчивый голос в темноте. Этот голос шепчет: «Это ничего, что они видели слезы. Так даже лучше. Пусть думают, что Восставший в мощи раскаялся. Пусть думают, что ему жаль».

Смешение серебра и золота заливает землю. Аман блаженствует под светом Древ и лежит в сладкой неге, весь усыпанный сияющими драгоценностями. Мелькор идет и смотрит, глядит по сторонам, а мир, мир настолько прекрасен, что Темный Вала забывает, что перед ним — земля его врагов. Свобода уже близко, и всё вокруг преображается от одной только этой мысли.