Духота густела день ото дня, и казалось, что никаких сил терпеть уже не осталось. С середины весны не упало ни единой капли дождя.
Добавить в моё избранное
14 мин, 8 сек 6826
Спасения от жары не было нигде. Города и городки изнывали, камни домов, прокаленные слепящим солнечным огнем за день и отдающие его ночью, не давали ни шанса слабому робкому ветерку, умиравшему еще на подлете, разогнать плотный перегретый воздух.
Нечистоты, раньше текшие по узким улочкам от центра к окраинам, теперь застывали вонючими кучами, над которыми во множестве вились мухи.
Но и за городскими стенами было не лучше. Земля высохла и расходилась трещинами глубиной в кисть, обнажая нутро, жаждущее воды. Почва, не удерживаемая более слабыми высохшими корнями трав, превращалась в тонкую пыль, а ее взвинчивал крошечными, живущими лишь минуту-другую смерчиками суховей над пожелтевшими полями.
Долины давно окрасились в охру всех оттенков. Со сторожевых башен старинных замков можно было разглядеть, что сушь захватила уже и край густых лесов, чья обычно яркая и темная зелень была теперь разбавлена по краю коричневатой, словно подгоревшая корка пирога, каймой не устоявших, сдавшихся жаре деревьев, и уродливыми, хоть и редкими пятнами сухостоя даже у самого подножия горных гряд.
Кароль сидит в таверне, тянет терпкое красное вино, заедая кусочками сыра и бездумно и ловко вырезая острым кончиком ножа какой-то узор на боку подсохшего яблока, и краем уха слушает разговор двоих совсем седых, но крепких еще дедков, устроившихся за соседним столом.
— Про такую сушь мой дед сказывал. Тогда тож все повыгорело…
— А как не повыгореть, — крякает второй, в два глотка опорожняя глиняную кружку. — Им же жа-а-ар подавай, как иначе? Иначе никак…
— Никак, никак, — согласно кивает первый. — Без этого они на крыло не встают…
— Матей! А давай-ка нам еще по одной! — зовет второй дедок.
Трактирщик, дородный мужик с загорелым морщинистым лицом, подходит вразвалку, грохает на доски стола две кружки, а еще четыре несет в дальний угол, где устроилась какая-то компания.
— А дед твой не сказывал, как дождь-то теперича пережить?
Кароль хмыкает себе под нос: старые, из ума выжившие, то про птиц каких-то говорят, которые без солнца на крыло не встают, то про дождь, когда по всей земле засуха.
Он нашаривает в кармане мелкую монету, бросает на стол рядом с пустой посудой, поднимается и идет к выходу, услыхав напоследок скрипучий голос первого дедка:
— Главное, говорил, в лес не ходить, заплутаешь в два счета…
И уже открывая рассохшуюся дверь в ослепляющее пекло, думает почему-то, а ведь он как раз в лес-то и идет, потому что в северные земли никак иначе не дойти, а здесь оставаться — изжаришься до трухи.
Нет, ерунда все! Кароль решил уйти, вот и пойдет, и плевать на болтовню выживших из ума стариков.
До края долины Кароль добирается на второй день, останавливаясь на ночлег в последней на тракте деревушке, а утром покупает у хозяина хлеба, наливает флягу воды из колодца и выходит за околицу.
Показалось ему или нет, что солнце стало как будто еще злее? Воздух как расплавленное стекло, вязкое и тягучее, и как только дышать удается, непонятно. Посмотрев в безоблачное небо, Кароль думает, что оно стало какого-то уж совсем странного цвета — выгоревшая до белизны синь словно подернулась мутноватой дымкой. И оттого кажется, будто оно наклонилось ниже и следит за всеми, кто осмеливается ползти по земле, неприязненным и выжидающим взглядом.
Однако ж до леса всего-ничего, а там должно быть полегче, думается Каролю. Хоть ветки от прямых лучей укроют.
На опушке царит тишина. Ни ветерка, ни свиста птиц, ни шелеста. В спину нещадно палит, но долгожданной прохладой из-под свода деревьев тянуть и не думает. Напротив, по невысокому увядшему травостою, по обнажившимся в сухой земле корням наползает такой же душный жар, только пахнущий не сеном, а перегретой смолой.
Кароль вглядывается в убегающую под своды тропинку, вздыхает и шагает вперед.
Час, два, три… кто знает, сколько он идет, прежде чем чует неладное? Будь вокруг не вековые стволы, покрытые с северной стороны натеками порыжевшего ссохшегося мха, а чистое поле, заметил бы раньше. Но на небо Кароль смотрит, только решив перекусить и усевшись на небольшое трухлявое дерево, судя по всему давно лежащее на краю тропы. Смотрит и чуть не давится хлебной коркой.
Белесая синь исчезла. Вместо нее южный край неба, просвечивающий сквозь толстые ветви, сереет, как заячья шкурка, а северный — прямо на глазах наливается чернотой. Верхушки деревьев вдруг дружно дергаются, клонясь в одну сторону, а клубящуюся темень прорезает короткая беззвучная вспышка. Грохот грома накатывает неспешно и почти неслышно, и Кароль облегченно выдыхает, гроза еще далеко.
Но следующая молния сверкает меньше, чем через минуту, а потяжелевший басовитый рокот на этот раз куда сильнее и громче… У Кароля сжимается сердце, буря летит быстрее охотничьего сокола…
Новый порыв не ветра — урагана!
Нечистоты, раньше текшие по узким улочкам от центра к окраинам, теперь застывали вонючими кучами, над которыми во множестве вились мухи.
Но и за городскими стенами было не лучше. Земля высохла и расходилась трещинами глубиной в кисть, обнажая нутро, жаждущее воды. Почва, не удерживаемая более слабыми высохшими корнями трав, превращалась в тонкую пыль, а ее взвинчивал крошечными, живущими лишь минуту-другую смерчиками суховей над пожелтевшими полями.
Долины давно окрасились в охру всех оттенков. Со сторожевых башен старинных замков можно было разглядеть, что сушь захватила уже и край густых лесов, чья обычно яркая и темная зелень была теперь разбавлена по краю коричневатой, словно подгоревшая корка пирога, каймой не устоявших, сдавшихся жаре деревьев, и уродливыми, хоть и редкими пятнами сухостоя даже у самого подножия горных гряд.
Кароль сидит в таверне, тянет терпкое красное вино, заедая кусочками сыра и бездумно и ловко вырезая острым кончиком ножа какой-то узор на боку подсохшего яблока, и краем уха слушает разговор двоих совсем седых, но крепких еще дедков, устроившихся за соседним столом.
— Про такую сушь мой дед сказывал. Тогда тож все повыгорело…
— А как не повыгореть, — крякает второй, в два глотка опорожняя глиняную кружку. — Им же жа-а-ар подавай, как иначе? Иначе никак…
— Никак, никак, — согласно кивает первый. — Без этого они на крыло не встают…
— Матей! А давай-ка нам еще по одной! — зовет второй дедок.
Трактирщик, дородный мужик с загорелым морщинистым лицом, подходит вразвалку, грохает на доски стола две кружки, а еще четыре несет в дальний угол, где устроилась какая-то компания.
— А дед твой не сказывал, как дождь-то теперича пережить?
Кароль хмыкает себе под нос: старые, из ума выжившие, то про птиц каких-то говорят, которые без солнца на крыло не встают, то про дождь, когда по всей земле засуха.
Он нашаривает в кармане мелкую монету, бросает на стол рядом с пустой посудой, поднимается и идет к выходу, услыхав напоследок скрипучий голос первого дедка:
— Главное, говорил, в лес не ходить, заплутаешь в два счета…
И уже открывая рассохшуюся дверь в ослепляющее пекло, думает почему-то, а ведь он как раз в лес-то и идет, потому что в северные земли никак иначе не дойти, а здесь оставаться — изжаришься до трухи.
Нет, ерунда все! Кароль решил уйти, вот и пойдет, и плевать на болтовню выживших из ума стариков.
До края долины Кароль добирается на второй день, останавливаясь на ночлег в последней на тракте деревушке, а утром покупает у хозяина хлеба, наливает флягу воды из колодца и выходит за околицу.
Показалось ему или нет, что солнце стало как будто еще злее? Воздух как расплавленное стекло, вязкое и тягучее, и как только дышать удается, непонятно. Посмотрев в безоблачное небо, Кароль думает, что оно стало какого-то уж совсем странного цвета — выгоревшая до белизны синь словно подернулась мутноватой дымкой. И оттого кажется, будто оно наклонилось ниже и следит за всеми, кто осмеливается ползти по земле, неприязненным и выжидающим взглядом.
Однако ж до леса всего-ничего, а там должно быть полегче, думается Каролю. Хоть ветки от прямых лучей укроют.
На опушке царит тишина. Ни ветерка, ни свиста птиц, ни шелеста. В спину нещадно палит, но долгожданной прохладой из-под свода деревьев тянуть и не думает. Напротив, по невысокому увядшему травостою, по обнажившимся в сухой земле корням наползает такой же душный жар, только пахнущий не сеном, а перегретой смолой.
Кароль вглядывается в убегающую под своды тропинку, вздыхает и шагает вперед.
Час, два, три… кто знает, сколько он идет, прежде чем чует неладное? Будь вокруг не вековые стволы, покрытые с северной стороны натеками порыжевшего ссохшегося мха, а чистое поле, заметил бы раньше. Но на небо Кароль смотрит, только решив перекусить и усевшись на небольшое трухлявое дерево, судя по всему давно лежащее на краю тропы. Смотрит и чуть не давится хлебной коркой.
Белесая синь исчезла. Вместо нее южный край неба, просвечивающий сквозь толстые ветви, сереет, как заячья шкурка, а северный — прямо на глазах наливается чернотой. Верхушки деревьев вдруг дружно дергаются, клонясь в одну сторону, а клубящуюся темень прорезает короткая беззвучная вспышка. Грохот грома накатывает неспешно и почти неслышно, и Кароль облегченно выдыхает, гроза еще далеко.
Но следующая молния сверкает меньше, чем через минуту, а потяжелевший басовитый рокот на этот раз куда сильнее и громче… У Кароля сжимается сердце, буря летит быстрее охотничьего сокола…
Новый порыв не ветра — урагана!
Страница 1 из 4
