Фандом: Дом, в котором. Судорожный вздох опалил лёгкие. Захлебнувшись стоном, он рывком сел на кровати и в тот же миг согнулся пополам от выкручивающей все нервы боли: правую руку прошивало короткими частыми импульсами. Длинные нечесаные волосы занавесили узкое лицо, спрятав незрячие глаза. Обычно он был равнодушен к физической боли, попросту не замечая ее, а уж на Изнанке-то и подавно, но не в этом случае. От этой боли отрешиться не удавалось никогда.
Добавить в моё избранное
33 мин, 5 сек 4767
Не все хотели. Или не все хотели достаточно сильно. Многих на самом деле держало что-то, оставшееся в Наружности: семья, какие-то знакомые, что-то еще, я не знаю. Многие банально боялись Дома. Предпочитали закрывать глаза на приглашающе распахнутые двери, игнорировать нужные повороты. Боялись того, что Дом изменит их, искорёжит и сожрёт. Сфинкс был среди них: Дом звал его, предлагал выбор, но тот каждый раз упрямо отворачивался. Неправда, что Дом был монстром, как считал Сфинкс, неправда, что Дом заставлял нас, ходящих на Изнанку, делать что-то против воли, каждый выбирал сам. И я тоже выбрал сам. После нашего выпуска Дом снесли, он исчез из наружного мира. Кто-то или что-то должно было стать новым якорем. Всё просто. Как только я откажусь от своего выбора и отпущу Сфинкса, якорь будет разрушен. Этот мир окончательно разорвет связь с Наружностью. Я даже не могу предположить, что случится со Спящими, потому что никто и никогда не был в таком состоянии до них. А ты — как создание Изнанки — никогда не сможешь вернуться к Сфинксу. Всё очень просто.
Он замолк и с тоской подумал, что его ужасно утомила такая долгая речь. Всё-таки он слишком давно ни с кем не говорил. Русалка продолжала безмолвно смотреть перед собой, никак внешне не отреагировав на его рассказ. Тишина прерывалась лишь далёкими звуками просыпающегося Леса. Слепой прислушался к молчанию Русалки — оно не было удивленным или испуганным, она всё так же сердилась на него, как на маленького упрямого ребенка, и это выбивало из колеи посильнее любых криков и споров. Слепой тоже молчал, не желая бросать слова в пустоту: если ты хочешь что-то сказать, оно скажется само. А если ты говорить не хочешь — никакие, даже самые точные и сильные слова не вытащат из тебя ничего важного. Поэтому Слепой молчал и слушал ночь. Он уже знал всё, что предложит ему Русалка. Он давным-давно продумал все варианты, а теперь давал ей время сделать то же самое.
Когда за стенами хижины послышалось громкое уханье филина, Слепой вздрогнул и медленно поднялся, стараясь не шататься от слабости, и протопал к столу, где стоял кувшин с водой. Жажда уже давно мучила его, но не хотелось тревожить Русалку раньше времени. А теперь он почуял, что она приняла решение и готова его озвучить. Возможно, предстоит новый виток спора, так что напиться не помешает.
— Ты можешь сделать якорем кого-то еще? — хриплый от долгого молчания голос был не похож на тихий голосок Русалки. В нем звучала странная боль и одновременно радость от какой-то идеи.
— Нет.
— Что это значит?
— Никто не знает, как это всё работает.
— Ты знаешь, просто не говоришь. Не хочешь.
В звенящей тишине Слепой тенью просочился к распахнутому окну. Его силуэт в лунном свете казался гротескной карикатурой — слишком худой, слишком тонкий, длинный и какой-то потусторонний, он походил на кривое дерево, сбросившее листву. Слепой всегда был тайной, нечитаемой книгой со склеенными от времени и сырости страницами, запертой дверью с заржавевшим замком и без ключа. Никто и никогда не разгадает его, даже если он сам этого пожелает.
— Я уже сказал, — он знал, что от Русалки будет очень сложно избавиться, он и так уже сказал слишком много.
— Если ты уйдешь, что будет с Изнанкой?
— Ничего. Она продолжит существовать как замкнутый в себе мир.
— Что будет со Спящими?
— Не знаю. Я же сказал.
— Они умрут? Исчезнут? Проснутся? Будут жить в Наружности?
— Чёрт возьми, не знаю. Всё это и еще тысяча вариантов. Я устал.
Да. Он очень устал. От сегодняшнего дня, от боли, от вопросов, от своего неумения прямо на них отвечать. От ответственности за всех ушедших с ним. То, что он провернул во время выпуска, уведя за собой прыгунов и ходоков, вообще было беспрецедентным. Одиночки уходили на Изнанку всегда, но массового переселения не задумывал и не осуществлял никто. Поэтому Слепой не знал, что случится с прыгунами, спящими в Наружности, не мог с уверенностью сказать, что будет с ходоками, с Русалкой, с ним самим. Изначально он полагал, что сможет перевести их всех целиком, не сразу, со временем. Но когда он месяц отлёживался в норе, не в состоянии принять человеческий облик после перевода Ральфа, осознал, что одному это не под силу. Даже ему. Из тех, кто мог бы помочь, Лорд был еще слишком слаб, а Рыжий остался в Наружности. Не так-то много ходоков оказалось в его распоряжении. И теперь, при угрозе исчезновения якоря, он не мог точно ответить ни на один вопрос Русалки. Эти вопросы в принципе были из серии незадаваемых и безответных, как Старые Сказки. Прежде он всегда полагался на свое чутьё, ощущая законы Леса кожей, всей сутью своей, зная, как заставить их работать на себя, как изменить реальность, подчинить ее. Но относительно разрушения основ мира чутьё молчало, лишь тревога чесалась чужим взглядом в затылок, да шерсть вставала дыбом на загривке.
Он замолк и с тоской подумал, что его ужасно утомила такая долгая речь. Всё-таки он слишком давно ни с кем не говорил. Русалка продолжала безмолвно смотреть перед собой, никак внешне не отреагировав на его рассказ. Тишина прерывалась лишь далёкими звуками просыпающегося Леса. Слепой прислушался к молчанию Русалки — оно не было удивленным или испуганным, она всё так же сердилась на него, как на маленького упрямого ребенка, и это выбивало из колеи посильнее любых криков и споров. Слепой тоже молчал, не желая бросать слова в пустоту: если ты хочешь что-то сказать, оно скажется само. А если ты говорить не хочешь — никакие, даже самые точные и сильные слова не вытащат из тебя ничего важного. Поэтому Слепой молчал и слушал ночь. Он уже знал всё, что предложит ему Русалка. Он давным-давно продумал все варианты, а теперь давал ей время сделать то же самое.
Когда за стенами хижины послышалось громкое уханье филина, Слепой вздрогнул и медленно поднялся, стараясь не шататься от слабости, и протопал к столу, где стоял кувшин с водой. Жажда уже давно мучила его, но не хотелось тревожить Русалку раньше времени. А теперь он почуял, что она приняла решение и готова его озвучить. Возможно, предстоит новый виток спора, так что напиться не помешает.
— Ты можешь сделать якорем кого-то еще? — хриплый от долгого молчания голос был не похож на тихий голосок Русалки. В нем звучала странная боль и одновременно радость от какой-то идеи.
— Нет.
— Что это значит?
— Никто не знает, как это всё работает.
— Ты знаешь, просто не говоришь. Не хочешь.
В звенящей тишине Слепой тенью просочился к распахнутому окну. Его силуэт в лунном свете казался гротескной карикатурой — слишком худой, слишком тонкий, длинный и какой-то потусторонний, он походил на кривое дерево, сбросившее листву. Слепой всегда был тайной, нечитаемой книгой со склеенными от времени и сырости страницами, запертой дверью с заржавевшим замком и без ключа. Никто и никогда не разгадает его, даже если он сам этого пожелает.
— Я уже сказал, — он знал, что от Русалки будет очень сложно избавиться, он и так уже сказал слишком много.
— Если ты уйдешь, что будет с Изнанкой?
— Ничего. Она продолжит существовать как замкнутый в себе мир.
— Что будет со Спящими?
— Не знаю. Я же сказал.
— Они умрут? Исчезнут? Проснутся? Будут жить в Наружности?
— Чёрт возьми, не знаю. Всё это и еще тысяча вариантов. Я устал.
Да. Он очень устал. От сегодняшнего дня, от боли, от вопросов, от своего неумения прямо на них отвечать. От ответственности за всех ушедших с ним. То, что он провернул во время выпуска, уведя за собой прыгунов и ходоков, вообще было беспрецедентным. Одиночки уходили на Изнанку всегда, но массового переселения не задумывал и не осуществлял никто. Поэтому Слепой не знал, что случится с прыгунами, спящими в Наружности, не мог с уверенностью сказать, что будет с ходоками, с Русалкой, с ним самим. Изначально он полагал, что сможет перевести их всех целиком, не сразу, со временем. Но когда он месяц отлёживался в норе, не в состоянии принять человеческий облик после перевода Ральфа, осознал, что одному это не под силу. Даже ему. Из тех, кто мог бы помочь, Лорд был еще слишком слаб, а Рыжий остался в Наружности. Не так-то много ходоков оказалось в его распоряжении. И теперь, при угрозе исчезновения якоря, он не мог точно ответить ни на один вопрос Русалки. Эти вопросы в принципе были из серии незадаваемых и безответных, как Старые Сказки. Прежде он всегда полагался на свое чутьё, ощущая законы Леса кожей, всей сутью своей, зная, как заставить их работать на себя, как изменить реальность, подчинить ее. Но относительно разрушения основ мира чутьё молчало, лишь тревога чесалась чужим взглядом в затылок, да шерсть вставала дыбом на загривке.
Страница 5 из 9
