Фандом: Дом, в котором. Судорожный вздох опалил лёгкие. Захлебнувшись стоном, он рывком сел на кровати и в тот же миг согнулся пополам от выкручивающей все нервы боли: правую руку прошивало короткими частыми импульсами. Длинные нечесаные волосы занавесили узкое лицо, спрятав незрячие глаза. Обычно он был равнодушен к физической боли, попросту не замечая ее, а уж на Изнанке-то и подавно, но не в этом случае. От этой боли отрешиться не удавалось никогда.
Добавить в моё избранное
33 мин, 5 сек 4768
Русалка права: он обычный человек, хоть и оборотень, его сил не хватит навечно, когда-нибудь он просто сломается и растворится в Лесу, раньше или позже. Учитывая эмоциональную природу якоря — скорее раньше. И какой отдачей при этом шарахнет в Сфинкса, он тоже не знал.
Слепой продолжал стоять у окна, и казалось, что он напряженно вглядывается-вслушивается в чернеющий невдалеке Лес. Может, так и было. А может, он погрузился в свои мысли. Русалка молча собралась и ушла так же незаметно, как делала всегда. Она, как обычно верно, поняла, что это конец разговора. По крайней мере, на сегодня. Да, она добилась именно того, чего хотела. Зародила в Слепом сомнение, маленькую, звенящую колокольчиком мысль, что он учел не все варианты. Слепой досадливо поморщился: осознание того, что он разучился правильно оценивать людей, не было приятным.
— Он мучается. — Сфинксу не нужно было объяснять, кто этот «он». Хоть эти слова и стали первыми за пять лет, прямо сказанными о Слепом, но тон Русалки и ударение на местоимении не оставляли сомнений. — Каждый год, каждый день, каждый миг он тащит на себе огромный груз, который медленно лишает его рассудка. С каждой нашей встречей он становится слабее и тоньше, прозрачнее, словно растворяется. — Она ненадолго замолчала, внимательно следя за его реакцией. Сфинкс смотрел куда-то в ее макушку, ничего не говоря. — Скажи мне, что именно сковывает вас двоих такими прочными цепями, способными удержать рядом два мира? Скажи, Сфинкс, потому что от него я никогда не добьюсь ответа на этот вопрос.
Сфинкс склонил голову, пряча глаза. Вот и пришел тот миг, когда ему придется перестать зарываться головой в песок и признать правду. Он не был удивлен. В глубине души он давно догадывался, что именно произошло после выпуска и уничтожения Дома и какая роль во всём этом отведена Слепому. В последнее время всё чаще он малодушно пытался оправдать теми событиями свое решение уйти: так бывало в моменты, когда он начинал сомневаться в правильности своего поступка. Иногда ему действительно казалось, что он не сам сделал тот выбор, а выбор был сделан за него, чтобы они со Слепым оказались по разные стороны реальности, чтобы Дом, в каком бы то ни было качестве, продолжал выполнять свою функцию коридора между мирами. Единственное, чего он не знал и не предполагал, это того, что Слепой продолжает платить Изнанке. И он трусливо надеялся, что никто и никогда не затронет эту тему. Надеялся, что вечный друг рассчитался со всеми долгами и свободен, как всегда и мечтал.
— Я не могу сказать наверняка. Есть только предположение. И я сам не уверен.
— Расскажи. Ты же знаешь, когда отпускаешь мысли вовне, облекая их в слова, становится проще понять даже самую запутанную ситуацию.
Так было всегда: когда Сфинкс не мог найти ответ на мучающий его вопрос, Русалка сворачивалась комочком у его бока, засунув маленькие ладошки под рубашку на спине, и выслушивала сбивчивый поток мыслей. И становилось легче, как будто спутанный моток ниток в умелых руках превращался в аккуратный клубок. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, он начал говорить:
— Первым, кого я узнал в Доме, был Лось. Ты его не помнишь, он погиб в последнюю ночь предыдущего выпуска. Лось был особенным, он умел находить язык с жильцами Дома — с ранеными детскими душами. Именно он познакомил меня с Домом, с его порядками. А вторым был Слепой. Он тогда ходил за Лосем хвостом, цепляясь тонкими ручонками за нижний край его белого свитера, безбожно растягивая его. Лось привел его ко мне, чтобы нам не было скучно, чтобы мы подружились. Слепой буквально молился на Лося, предвосхищая и исполняя все его желания, даже те, которые Лось никогда не высказывал. Это было жутко. Слепой всё время молчал, слушал, склонив голову к плечу, и помогал мне с одеждой, потому что Лось его об этом попросил. Тощий, бледный и вечно хмурый, он мне не нравился. Он меня пугал. А потом… Слепой учил меня драться ногами и слушать Дом, а я — рассказывал ему обо всем, что вижу, пытаясь объяснить цвета словами. Он буквально стал моими руками, а я — его глазами.
Сфинкс замолчал и погрузился в размышления. Так много всего они пережили со Слепым, разве можно это описать словами? Как передать то, что он чувствовал, когда Слепой защищал его, когда они бросили вызов Хламовнику и основали Чумную, как его пугала способность Бледного оборачиваться и ходить на Изнанку… Как вообще можно вместить девять лет жизни в слова? Нет. Этого не выскажешь. Да и не нужно рассказывать. Ведь главное всё равно в другом.
— Я подслушал тот разговор Слепого и Лося. В самом начале нашего знакомства. «Обещай мне за ним присматривать», — так сказал Лось. И Слепой молча пообещал. Потому что он всегда делал то, о чем просил его Лось. Это оно. Я думаю, данное тогда обещание и породило связь, которая выросла между нами, став чем-то большим, чем просто исполнение просьбы. А теперь эта связь и поддерживает коридор между мирами.
Слепой продолжал стоять у окна, и казалось, что он напряженно вглядывается-вслушивается в чернеющий невдалеке Лес. Может, так и было. А может, он погрузился в свои мысли. Русалка молча собралась и ушла так же незаметно, как делала всегда. Она, как обычно верно, поняла, что это конец разговора. По крайней мере, на сегодня. Да, она добилась именно того, чего хотела. Зародила в Слепом сомнение, маленькую, звенящую колокольчиком мысль, что он учел не все варианты. Слепой досадливо поморщился: осознание того, что он разучился правильно оценивать людей, не было приятным.
— Он мучается. — Сфинксу не нужно было объяснять, кто этот «он». Хоть эти слова и стали первыми за пять лет, прямо сказанными о Слепом, но тон Русалки и ударение на местоимении не оставляли сомнений. — Каждый год, каждый день, каждый миг он тащит на себе огромный груз, который медленно лишает его рассудка. С каждой нашей встречей он становится слабее и тоньше, прозрачнее, словно растворяется. — Она ненадолго замолчала, внимательно следя за его реакцией. Сфинкс смотрел куда-то в ее макушку, ничего не говоря. — Скажи мне, что именно сковывает вас двоих такими прочными цепями, способными удержать рядом два мира? Скажи, Сфинкс, потому что от него я никогда не добьюсь ответа на этот вопрос.
Сфинкс склонил голову, пряча глаза. Вот и пришел тот миг, когда ему придется перестать зарываться головой в песок и признать правду. Он не был удивлен. В глубине души он давно догадывался, что именно произошло после выпуска и уничтожения Дома и какая роль во всём этом отведена Слепому. В последнее время всё чаще он малодушно пытался оправдать теми событиями свое решение уйти: так бывало в моменты, когда он начинал сомневаться в правильности своего поступка. Иногда ему действительно казалось, что он не сам сделал тот выбор, а выбор был сделан за него, чтобы они со Слепым оказались по разные стороны реальности, чтобы Дом, в каком бы то ни было качестве, продолжал выполнять свою функцию коридора между мирами. Единственное, чего он не знал и не предполагал, это того, что Слепой продолжает платить Изнанке. И он трусливо надеялся, что никто и никогда не затронет эту тему. Надеялся, что вечный друг рассчитался со всеми долгами и свободен, как всегда и мечтал.
— Я не могу сказать наверняка. Есть только предположение. И я сам не уверен.
— Расскажи. Ты же знаешь, когда отпускаешь мысли вовне, облекая их в слова, становится проще понять даже самую запутанную ситуацию.
Так было всегда: когда Сфинкс не мог найти ответ на мучающий его вопрос, Русалка сворачивалась комочком у его бока, засунув маленькие ладошки под рубашку на спине, и выслушивала сбивчивый поток мыслей. И становилось легче, как будто спутанный моток ниток в умелых руках превращался в аккуратный клубок. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, он начал говорить:
— Первым, кого я узнал в Доме, был Лось. Ты его не помнишь, он погиб в последнюю ночь предыдущего выпуска. Лось был особенным, он умел находить язык с жильцами Дома — с ранеными детскими душами. Именно он познакомил меня с Домом, с его порядками. А вторым был Слепой. Он тогда ходил за Лосем хвостом, цепляясь тонкими ручонками за нижний край его белого свитера, безбожно растягивая его. Лось привел его ко мне, чтобы нам не было скучно, чтобы мы подружились. Слепой буквально молился на Лося, предвосхищая и исполняя все его желания, даже те, которые Лось никогда не высказывал. Это было жутко. Слепой всё время молчал, слушал, склонив голову к плечу, и помогал мне с одеждой, потому что Лось его об этом попросил. Тощий, бледный и вечно хмурый, он мне не нравился. Он меня пугал. А потом… Слепой учил меня драться ногами и слушать Дом, а я — рассказывал ему обо всем, что вижу, пытаясь объяснить цвета словами. Он буквально стал моими руками, а я — его глазами.
Сфинкс замолчал и погрузился в размышления. Так много всего они пережили со Слепым, разве можно это описать словами? Как передать то, что он чувствовал, когда Слепой защищал его, когда они бросили вызов Хламовнику и основали Чумную, как его пугала способность Бледного оборачиваться и ходить на Изнанку… Как вообще можно вместить девять лет жизни в слова? Нет. Этого не выскажешь. Да и не нужно рассказывать. Ведь главное всё равно в другом.
— Я подслушал тот разговор Слепого и Лося. В самом начале нашего знакомства. «Обещай мне за ним присматривать», — так сказал Лось. И Слепой молча пообещал. Потому что он всегда делал то, о чем просил его Лось. Это оно. Я думаю, данное тогда обещание и породило связь, которая выросла между нами, став чем-то большим, чем просто исполнение просьбы. А теперь эта связь и поддерживает коридор между мирами.
Страница 6 из 9
