Фандом: Ориджиналы. Близится тёмная-тёмная ночь, и Мабон перестаёт закрывать свою лавку. Потому что есть те, кому сейчас больше всех нужна помощь.
Добавить в моё избранное
6 мин, 9 сек 13865
Холода подступают всё ближе и ближе. За ночь деревья успевают покрыться лёгким пушком инея, лужи — стать тонким хрустящим стеклом, и те, кто поутру первым высовывает нос из дома, ёжатся, вжимают голову в плечи и прячут руки в карманы.
Конечно, солнечные прикосновения всё исправляют, мир цветёт и лучится…
Но чем больше дней отсчитывает календарь, тем дольше держится морозная ночь. Скоро, совсем скоро она перевесит день, и тогда всё погрузится в сплошную темноту.
Это знание рассеяно в воздухе едва уловимым запахом колючих звёзд и северного сияния — запахом, который будоражит кровь, заставляет всё внутри замирать в сладостном предвкушении: ещё немного, ещё чуть-чуть, и наступит самая шальная, самая волшебная пора.
Запахом, из-за которого молчит и без того неразговорчивый Лето, яркая Лита ходит мрачнее тучи, а незаметный Ламмас нервно смеётся и несёт чепуху.
Им, чья кровь — жаркие светлые ночи, чьё дыхание — припорошенные пылью дороги и дуновение ветра, наступающая темнота чудится если не смертью, то чем-то очень и очень к ней близким: неотвратимым, пугающим до тягучего холода внизу живота.
Поэтому Мабон больше не закрывает свою лавку.
В лавке пахнет ягодным пирогом и чаем с пряностями, прелой листвой и колючими шарфами, старыми книгами с тёплыми сказками, а ещё — немножко хвоей прямиком из северного леса.
В лавке тихо-тихо, лишь потрескивает невидимый камин и ловцы снов перешёптываются, покачивая длинными перьями. Ни один ночной шелест, ни одно дуновение морозного ветра не прорываются сквозь запертые ставни.
В лавке два плетёных кресла с мохнатыми пледами, подушки разбросаны по полу, на столе — кружки и блюдца под угощение. «Здесь хорошо, здесь тихо и спокойно, оставайся», — шепчут нарисованные на стенах лисы и совы.
Мабон больше не закрывает лавку: вдруг кто-нибудь придёт, чтобы переждать крадущуюся по пятам темноту? Вдруг кто-нибудь захочет выдохнуть ворох накопившихся слов? Вдруг кому-нибудь до дрожи понадобится помолчать — с кем-то, вдвоём?
Мабон сидит, скрестив ноги, на высоком стуле, кутается в длинную вязаную кофту. Глаза у неё слипаются, сны подстерегают тут как тут: прикроешь веки — набрасываются всем разноцветным скопом, не отпускают. На маленькой плитке варится верное средство против них — чёрный-чёрный кофе с имбирём и кардамоном.
Мабон кладёт руки на прилавок, опускает голову. Где-то далеко-далеко звякает колокольчик на входной двери…
— Следить надо, — раздаётся над ухом бархатный шёпот.
Мабон вздрагивает, выпрямляется, трёт глаза. Ей в руки опускают чашку с ароматным кофе — не просто имбирь, а ещё молоко и… да, немного молотой корицы. Устоять перед таким невозможно, и Мабон вначале отпивает, наслаждаясь вкусом, а потом поднимает голову.
Самайн улыбается — снисходительно, но по-доброму.
Он появился очень вовремя — как и всегда: стоит Мабон заснуть за прилавком, Самайн немедленно возникает из ниоткуда. Иногда будит свежесваренным кофе и журит за просып. Иногда укрывает своим плащом, чтобы крепче спалось, и остаётся принимать гостей — а наутро незаметно ускользает, точно бы желая остаться таинственным незнакомцем.
Впрочем, записка на прилавке отметает все сомнения: так писать умеет только Самайн.
Изящные чернильные буквы, стоящие ровно-ровно даже на неразлинованном листе. С ними любой огрызок превращается в письмо, прилетевшее из какого-то человеческого прошлого; не хватает лишь конверта, запечатанного сургучом.
«Никого не было».
Или:
«Заглядывал Осень, унёс красный ловец с желудями; опять подарит своему любимому кафе».
Или:
«Приходила Лита; напоил горячим яблочным сидром, смешал в мешочек шалфей и сосновую хвою — думаю, поможет».
Да и рассыпанные повсюду чёрные перья никому иному принадлежать не могут.
Кстати, о перьях…
Мабон опускает на прилавок полупустую чашку, забирается с ногами на стул и, выпрямившись, снимает один из ловцов — перекрученные ветки можжевельника, огненно-красные нити, костяные бусины и, конечно, чёрные перья.
— Это тебе. Спасибо, что всегда являешься вовремя.
Самайн отвечает лишь загадочной улыбкой: он так же неразговорчив, как Лето; но молчит куда многозначительнее. От ловца, конечно, не отказывается, да и попробуй отказаться, когда из каждой нити, из каждого узелка льётся чарующая магия хрупкой морозной ночи.
— Не заснёшь? — интересуется Самайн.
Мабон мотает головой: теперь будет всю ночь сидеть.
Одобрительно кивнув, Самайн взъерошивает ей волосы, так, что несколько отросших каштановых прядей спадают на лицо. И пока Мабон, фыркая, поправляет причёску, его уже и след простыл. Только по-прежнему пахнет яблоками и можжевельником и тихий свист не пойми откуда взявшегося ветра доносит обрывки фразы: «… темна и полна ужасов».
Конечно, солнечные прикосновения всё исправляют, мир цветёт и лучится…
Но чем больше дней отсчитывает календарь, тем дольше держится морозная ночь. Скоро, совсем скоро она перевесит день, и тогда всё погрузится в сплошную темноту.
Это знание рассеяно в воздухе едва уловимым запахом колючих звёзд и северного сияния — запахом, который будоражит кровь, заставляет всё внутри замирать в сладостном предвкушении: ещё немного, ещё чуть-чуть, и наступит самая шальная, самая волшебная пора.
Запахом, из-за которого молчит и без того неразговорчивый Лето, яркая Лита ходит мрачнее тучи, а незаметный Ламмас нервно смеётся и несёт чепуху.
Им, чья кровь — жаркие светлые ночи, чьё дыхание — припорошенные пылью дороги и дуновение ветра, наступающая темнота чудится если не смертью, то чем-то очень и очень к ней близким: неотвратимым, пугающим до тягучего холода внизу живота.
Поэтому Мабон больше не закрывает свою лавку.
В лавке пахнет ягодным пирогом и чаем с пряностями, прелой листвой и колючими шарфами, старыми книгами с тёплыми сказками, а ещё — немножко хвоей прямиком из северного леса.
В лавке тихо-тихо, лишь потрескивает невидимый камин и ловцы снов перешёптываются, покачивая длинными перьями. Ни один ночной шелест, ни одно дуновение морозного ветра не прорываются сквозь запертые ставни.
В лавке два плетёных кресла с мохнатыми пледами, подушки разбросаны по полу, на столе — кружки и блюдца под угощение. «Здесь хорошо, здесь тихо и спокойно, оставайся», — шепчут нарисованные на стенах лисы и совы.
Мабон больше не закрывает лавку: вдруг кто-нибудь придёт, чтобы переждать крадущуюся по пятам темноту? Вдруг кто-нибудь захочет выдохнуть ворох накопившихся слов? Вдруг кому-нибудь до дрожи понадобится помолчать — с кем-то, вдвоём?
Мабон сидит, скрестив ноги, на высоком стуле, кутается в длинную вязаную кофту. Глаза у неё слипаются, сны подстерегают тут как тут: прикроешь веки — набрасываются всем разноцветным скопом, не отпускают. На маленькой плитке варится верное средство против них — чёрный-чёрный кофе с имбирём и кардамоном.
Мабон кладёт руки на прилавок, опускает голову. Где-то далеко-далеко звякает колокольчик на входной двери…
— Следить надо, — раздаётся над ухом бархатный шёпот.
Мабон вздрагивает, выпрямляется, трёт глаза. Ей в руки опускают чашку с ароматным кофе — не просто имбирь, а ещё молоко и… да, немного молотой корицы. Устоять перед таким невозможно, и Мабон вначале отпивает, наслаждаясь вкусом, а потом поднимает голову.
Самайн улыбается — снисходительно, но по-доброму.
Он появился очень вовремя — как и всегда: стоит Мабон заснуть за прилавком, Самайн немедленно возникает из ниоткуда. Иногда будит свежесваренным кофе и журит за просып. Иногда укрывает своим плащом, чтобы крепче спалось, и остаётся принимать гостей — а наутро незаметно ускользает, точно бы желая остаться таинственным незнакомцем.
Впрочем, записка на прилавке отметает все сомнения: так писать умеет только Самайн.
Изящные чернильные буквы, стоящие ровно-ровно даже на неразлинованном листе. С ними любой огрызок превращается в письмо, прилетевшее из какого-то человеческого прошлого; не хватает лишь конверта, запечатанного сургучом.
«Никого не было».
Или:
«Заглядывал Осень, унёс красный ловец с желудями; опять подарит своему любимому кафе».
Или:
«Приходила Лита; напоил горячим яблочным сидром, смешал в мешочек шалфей и сосновую хвою — думаю, поможет».
Да и рассыпанные повсюду чёрные перья никому иному принадлежать не могут.
Кстати, о перьях…
Мабон опускает на прилавок полупустую чашку, забирается с ногами на стул и, выпрямившись, снимает один из ловцов — перекрученные ветки можжевельника, огненно-красные нити, костяные бусины и, конечно, чёрные перья.
— Это тебе. Спасибо, что всегда являешься вовремя.
Самайн отвечает лишь загадочной улыбкой: он так же неразговорчив, как Лето; но молчит куда многозначительнее. От ловца, конечно, не отказывается, да и попробуй отказаться, когда из каждой нити, из каждого узелка льётся чарующая магия хрупкой морозной ночи.
— Не заснёшь? — интересуется Самайн.
Мабон мотает головой: теперь будет всю ночь сидеть.
Одобрительно кивнув, Самайн взъерошивает ей волосы, так, что несколько отросших каштановых прядей спадают на лицо. И пока Мабон, фыркая, поправляет причёску, его уже и след простыл. Только по-прежнему пахнет яблоками и можжевельником и тихий свист не пойми откуда взявшегося ветра доносит обрывки фразы: «… темна и полна ужасов».
Страница 1 из 2
