Фандом: Ориджиналы. Близится тёмная-тёмная ночь, и Мабон перестаёт закрывать свою лавку. Потому что есть те, кому сейчас больше всех нужна помощь.
Добавить в моё избранное
6 мин, 9 сек 13866
Речь, несомненно, о подступающей вечной ночи. К счастью, она ещё далека, ещё только подкрадывается мягкими, неслышными шагами. И можно, казалось бы, спокойно спать, ничего не случится ни с Летом, ни с Литой, ни с Ламмасом.
Но они ведь приходят — пускай ночь далеко, пускай она ещё не вечна. Являются поздним вечером, когда скрываются за горизонтом последние солнечные лучи, являются растерянные, сами не свои, с пустыми глазами. И Мабон, прищурившись, видит, как течёт по рукам, задетым запахом колючих звёзд, жаркая кровь.
Даже если б не выпила кофе, ни за что б не уснула.
«Садись», — она указывает гостю на плетёное кресло. Подходит, укрывает мохнатым пледом, мимолётно касается плеча — и слушает, что подскажут чувства.
«Горячее вино и кусок яблочного пирога».
«Прекрасно», — кивает Мабон и улыбается — не загадочно, как Самайн, а успокаивающе: расслабься, здесь ты в безопасности, у меня надёжные ставни и крепкая дверь, у меня потрескивает невидимый, но осязаемый огонь, никакая темнота не найдёт, никакая ночь не ворвётся.
Дух лавки понимает Мабон с одного взгляда. На маленькой горелке оказывается джезва: красное вино, две палочки корицы, горстка гвоздики и кардамоновых зёрен. Рядом — яблочный пирог, готовый ещё с утра, только разогреть осталось — и, конечно, полить карамелью.
Гость оживает: глаза светятся, на губах появляется пока не улыбка, но уже намёк на неё. Смущённо бормочет: извини, мол, за беспокойство, не стоило приходить в такой поздний час, наверняка разбудил, — но вставать не спешит. Пьёт вино, ест пирог, греется.
Мабон оглядывает лавку, машинально расправляя тёплую лоскутную юбку.
Свечи с завораживающими ароматами: жасмин, яблоко, сандал.
Ловцы — со всевозможными перьями, с кусочками янтаря, — стерегущие не только во сне, но и наяву.
Оплетённые кожей драгоценные камни, что не пойми откуда приносит Самайн.
Деревянные кругляшки амулетов с выжженными рунами: для удачи, для охраны, для осеннего колдовства.
Рисунки хной — волки и орлы, — развешанные по стенам.
Из этого многообразия предстоит выбрать что-то одно.
Самайн никогда не ошибается: чует, что и кому нужно именно сейчас. Мабон только учится — и ужасно боится не угадать, промахнуться.
Неверно выбрать хранителя — будто собственноручно отдать беззащитного гостя на растерзание ночи.
Мабон зажмуривается, сжимает пальцами длинные рукава бежевой кофты, трясёт головой, перемешивая реальность и заодно отвечая на бормотание гостя: нет-нет, всё в порядке, я не спала, хорошо, что зашёл.
Затаить дыхание, навострить воображаемые уши, утонуть в ворохе ощущений…
Открыть глаза.
Кристалл аметиста, оправленный в серебро, на чёрном шнурке. «Иди ко мне», — одними губами просит Мабон. Дух лавки послушно снимает его с полки и кладёт на протянутую ладонь.
Гость ничего не замечает — и не надо: творить хранителя лучше без посторонних взглядов.
Мабон гладит кристалл кончиками пальцев и шепчет, вкладывая в слова всю магию, которая гостю сейчас нужнее, чем ей: «Всё у тебя сложится хорошо, не надо бояться, тьма пройдёт мимо, ни одной колючей звездой не заденет, морозным дыханием не обожжёт; и обернуться не успеешь, как всё закончится, отступит, вновь проглянет солнце, коснётся ласковыми лучами; и всё у тебя будет — и хорошо, и сказочно, и вообще».
Она вешает кристалл на шею насторожившемуся гостю, подносит палец к губам: ничего не говори, просто возьми, так нужно.
Гость послушно кивает — и заживают раны, нанесённые колючими звёздами, и больше не течёт по рукам кровь; и злится за окном тёмная и полная ужасов ночь, и если прищуриться, можно увидеть её разъярённый оскал.
Но ставни надёжны, а дверь крепка, и дух лавки раздувает невидимый огонь в камине. У ночи нет ни единого шанса.
Мабон выдыхает и улыбается: видишь, я справилась, я смогла, не так уж безнадёжна, правда?
«А я о чём говорил?» — неслышно усмехается Самайн и гладит невесомыми пальцами её взъерошенные волосы.
Но они ведь приходят — пускай ночь далеко, пускай она ещё не вечна. Являются поздним вечером, когда скрываются за горизонтом последние солнечные лучи, являются растерянные, сами не свои, с пустыми глазами. И Мабон, прищурившись, видит, как течёт по рукам, задетым запахом колючих звёзд, жаркая кровь.
Даже если б не выпила кофе, ни за что б не уснула.
«Садись», — она указывает гостю на плетёное кресло. Подходит, укрывает мохнатым пледом, мимолётно касается плеча — и слушает, что подскажут чувства.
«Горячее вино и кусок яблочного пирога».
«Прекрасно», — кивает Мабон и улыбается — не загадочно, как Самайн, а успокаивающе: расслабься, здесь ты в безопасности, у меня надёжные ставни и крепкая дверь, у меня потрескивает невидимый, но осязаемый огонь, никакая темнота не найдёт, никакая ночь не ворвётся.
Дух лавки понимает Мабон с одного взгляда. На маленькой горелке оказывается джезва: красное вино, две палочки корицы, горстка гвоздики и кардамоновых зёрен. Рядом — яблочный пирог, готовый ещё с утра, только разогреть осталось — и, конечно, полить карамелью.
Гость оживает: глаза светятся, на губах появляется пока не улыбка, но уже намёк на неё. Смущённо бормочет: извини, мол, за беспокойство, не стоило приходить в такой поздний час, наверняка разбудил, — но вставать не спешит. Пьёт вино, ест пирог, греется.
Мабон оглядывает лавку, машинально расправляя тёплую лоскутную юбку.
Свечи с завораживающими ароматами: жасмин, яблоко, сандал.
Ловцы — со всевозможными перьями, с кусочками янтаря, — стерегущие не только во сне, но и наяву.
Оплетённые кожей драгоценные камни, что не пойми откуда приносит Самайн.
Деревянные кругляшки амулетов с выжженными рунами: для удачи, для охраны, для осеннего колдовства.
Рисунки хной — волки и орлы, — развешанные по стенам.
Из этого многообразия предстоит выбрать что-то одно.
Самайн никогда не ошибается: чует, что и кому нужно именно сейчас. Мабон только учится — и ужасно боится не угадать, промахнуться.
Неверно выбрать хранителя — будто собственноручно отдать беззащитного гостя на растерзание ночи.
Мабон зажмуривается, сжимает пальцами длинные рукава бежевой кофты, трясёт головой, перемешивая реальность и заодно отвечая на бормотание гостя: нет-нет, всё в порядке, я не спала, хорошо, что зашёл.
Затаить дыхание, навострить воображаемые уши, утонуть в ворохе ощущений…
Открыть глаза.
Кристалл аметиста, оправленный в серебро, на чёрном шнурке. «Иди ко мне», — одними губами просит Мабон. Дух лавки послушно снимает его с полки и кладёт на протянутую ладонь.
Гость ничего не замечает — и не надо: творить хранителя лучше без посторонних взглядов.
Мабон гладит кристалл кончиками пальцев и шепчет, вкладывая в слова всю магию, которая гостю сейчас нужнее, чем ей: «Всё у тебя сложится хорошо, не надо бояться, тьма пройдёт мимо, ни одной колючей звездой не заденет, морозным дыханием не обожжёт; и обернуться не успеешь, как всё закончится, отступит, вновь проглянет солнце, коснётся ласковыми лучами; и всё у тебя будет — и хорошо, и сказочно, и вообще».
Она вешает кристалл на шею насторожившемуся гостю, подносит палец к губам: ничего не говори, просто возьми, так нужно.
Гость послушно кивает — и заживают раны, нанесённые колючими звёздами, и больше не течёт по рукам кровь; и злится за окном тёмная и полная ужасов ночь, и если прищуриться, можно увидеть её разъярённый оскал.
Но ставни надёжны, а дверь крепка, и дух лавки раздувает невидимый огонь в камине. У ночи нет ни единого шанса.
Мабон выдыхает и улыбается: видишь, я справилась, я смогла, не так уж безнадёжна, правда?
«А я о чём говорил?» — неслышно усмехается Самайн и гладит невесомыми пальцами её взъерошенные волосы.
Страница 2 из 2
