Фандом: Ориджиналы. Пришла весна. Король Хаурун собирается в дальний путь и берёт с собой самых верных своих приближённых.
Добавить в моё избранное
85 мин, 52 сек 9543
Люциус сидел по-прежнему спокойно. Трезвый и расчётливый первый министр не верил ни в каких духов и призраков.
— Менестрель, — попросил Хаурун уже шёпотом. — Ты спой, тогда нас не тронут…
Толя против своей воли взглянул на низину, и его стала бить дрожь: туман поднимался всё выше и выше, скоро он нависнет над ними, и неизвестно, что придёт с ним.
— А если мы умрём? — озвучила Лия его мысль. Магнус крепче прижал её к себе:
— Дитя моё, мы все когда-нибудь умрём… — сказал он и опустил голову. — Если бы я мог, то защитил бы вас…
Он замолк, смущаясь, что показал усталость и боль за дочь, но остальные сделали вид, что не слышали ни слова.
— Менестрель, не бойся, им только того и надо, — почти неслышно прошептал Хаурун.
— Мне страшно… — простонал Толя, закрывая лицо руками. Он понимал, что трус, но не мог ничего с собой поделать: ужас завладевал им с каждой минутой всё сильнее.
— Менестрель, пой… Пожалуйста… — попросил Хаурун. — Не бойся, мы рядом…
И Толя запел. Сначала совсем тихо, потом, осмелев, громче, но всё равно так, чтобы слышали только друзья, а враги в тумане не разобрали слов. Хаурун чуть отстранился, чтобы тяжестью своей руки на плече не мешать его дыханию, но Толя не посмотрел на него, его взгляд был прикован к огню. И, как бывало и раньше, с песней ушла какая-то неловкость и тревога на сердце. Всё стало правильно и ясно, даже министр показался как-то ближе, а слова, сочинённые днём, запомнились так крепко, что даже не пришлось их специально вспоминать.
— Я бросаю осенние листья в горящий костёр,
Я прошу у огня дать тепла, на вопросы ответить,
Только листья молчат, ну а пламя шуршит о своём,
В ледяные объятия взял меня северный ветер.
Я до боли сжимал амулет в ослабевшей руке,
Только боги не слышат, они от меня далеко.
Да и как же услышать молитву — дыханье на тёмном стекле,
Да и как же помочь, если я попросить их не смог?
Горьким дымом мне щиплет глаза, и я плачу опять —
Не по ком-то и не по себе: то не боль, а лишь дым.
У забывших меня не хотел никогда я узнать,
Кто останется жить колдовским повеленьем моим.
В воду падает медленно лист, не кружась, золотой,
Замирает на глади, как озеро горное, чистой.
Моё прошлое стало опять невесомой золой
И стихи все сгорели без ропота, да и без смысла.
Амулет не подскажет, зачем я остался в живых
Среди смуты и зла, для чего я дорог не оставил
И не тронуло пламя меня, только плащ опалив,
Когда гибель я звал от огня, от меча иль отравы.
… Мой костёр догорел, и целует осенний мороз.
Замерзает печаль, как цветы в ноябре замерзают.
Не оттают теперь льдинки колкие звонкие слёз.
Ну а сердце… Да что там! Оттает…
Когда менестрель допел, над маленьким лагерем повисла тишина, нарушаемая только треском веток в костре и шёпотом ветра в вершинах деревьев.
— Менестрель… — выдохнул Хаурун. — Здорово…
— Правда? — Толя недоумённо обвёл взглядом остальных. — Не может быть.
— У вас хорошо получилось, — подтвердил Магнус. — Вы талант, я вам сказал это ещё при знакомстве, но тогда имел в виду музыку, а теперь стихи.
— Бесподобно, — добавила Лия и, как Толе показалось, смахнула слёзы.
Взгляд менестреля остановился на Люциусе. Тот выдержал небольшую паузу и вынес свой вердикт:
— Чувствуется несомненное влияние Яргиуса Лоттельдарнского и Бертрама Серого; впрочем, отмечу ещё тяготение к манере Марии де Першефаль, однако индивидуальность тоже чувствуется и потому песня получилась красивой и трогательной.
Толя иронично поглядел на министра: вряд ли того хоть что-нибудь могло растрогать, но сравнение с Бертрамом Серым менестрелю польстило, а про Марию де Першефаль и Яргиуса Лоттельдарнского он слышал впервые.
— Благодарю вас, господа, за лестную оценку, — ответил он, — но мне кажется, что написать так же, как я, может любой.
— Неправда, — возразил Хаурун. — Вот я стихи писать совсем не умею.
— Вы не пробовали, — запротестовал Толя. — Попробуйте и всё получится.
— Пробовал я, — вздохнул Магнус, — но то было слишком давно, чтобы я мог упомнить всю ту ерунду, что зарифмовывал для одной девицы…
— Для моей мамы, да? — встряла Лия.
— Нет, нет, — поморщился алхимик, — что вы. Мучить Ангелику влюблённым бредом, да ещё и в рифму… Видимо, потому она и вышла за меня замуж, что я не пел серенады под её окном.
Отсмеявшись вместе со всеми, Толя задумался снова и наконец произнёс:
— Знаете, господа, я всё-таки уверен, что вы мне польстили… Лия, что вы сейчас чувствуете?
— Я? — удивилась девушка.
— Да, но не только в связи с моей песней.
— Менестрель, — попросил Хаурун уже шёпотом. — Ты спой, тогда нас не тронут…
Толя против своей воли взглянул на низину, и его стала бить дрожь: туман поднимался всё выше и выше, скоро он нависнет над ними, и неизвестно, что придёт с ним.
— А если мы умрём? — озвучила Лия его мысль. Магнус крепче прижал её к себе:
— Дитя моё, мы все когда-нибудь умрём… — сказал он и опустил голову. — Если бы я мог, то защитил бы вас…
Он замолк, смущаясь, что показал усталость и боль за дочь, но остальные сделали вид, что не слышали ни слова.
— Менестрель, не бойся, им только того и надо, — почти неслышно прошептал Хаурун.
— Мне страшно… — простонал Толя, закрывая лицо руками. Он понимал, что трус, но не мог ничего с собой поделать: ужас завладевал им с каждой минутой всё сильнее.
— Менестрель, пой… Пожалуйста… — попросил Хаурун. — Не бойся, мы рядом…
И Толя запел. Сначала совсем тихо, потом, осмелев, громче, но всё равно так, чтобы слышали только друзья, а враги в тумане не разобрали слов. Хаурун чуть отстранился, чтобы тяжестью своей руки на плече не мешать его дыханию, но Толя не посмотрел на него, его взгляд был прикован к огню. И, как бывало и раньше, с песней ушла какая-то неловкость и тревога на сердце. Всё стало правильно и ясно, даже министр показался как-то ближе, а слова, сочинённые днём, запомнились так крепко, что даже не пришлось их специально вспоминать.
— Я бросаю осенние листья в горящий костёр,
Я прошу у огня дать тепла, на вопросы ответить,
Только листья молчат, ну а пламя шуршит о своём,
В ледяные объятия взял меня северный ветер.
Я до боли сжимал амулет в ослабевшей руке,
Только боги не слышат, они от меня далеко.
Да и как же услышать молитву — дыханье на тёмном стекле,
Да и как же помочь, если я попросить их не смог?
Горьким дымом мне щиплет глаза, и я плачу опять —
Не по ком-то и не по себе: то не боль, а лишь дым.
У забывших меня не хотел никогда я узнать,
Кто останется жить колдовским повеленьем моим.
В воду падает медленно лист, не кружась, золотой,
Замирает на глади, как озеро горное, чистой.
Моё прошлое стало опять невесомой золой
И стихи все сгорели без ропота, да и без смысла.
Амулет не подскажет, зачем я остался в живых
Среди смуты и зла, для чего я дорог не оставил
И не тронуло пламя меня, только плащ опалив,
Когда гибель я звал от огня, от меча иль отравы.
… Мой костёр догорел, и целует осенний мороз.
Замерзает печаль, как цветы в ноябре замерзают.
Не оттают теперь льдинки колкие звонкие слёз.
Ну а сердце… Да что там! Оттает…
Когда менестрель допел, над маленьким лагерем повисла тишина, нарушаемая только треском веток в костре и шёпотом ветра в вершинах деревьев.
— Менестрель… — выдохнул Хаурун. — Здорово…
— Правда? — Толя недоумённо обвёл взглядом остальных. — Не может быть.
— У вас хорошо получилось, — подтвердил Магнус. — Вы талант, я вам сказал это ещё при знакомстве, но тогда имел в виду музыку, а теперь стихи.
— Бесподобно, — добавила Лия и, как Толе показалось, смахнула слёзы.
Взгляд менестреля остановился на Люциусе. Тот выдержал небольшую паузу и вынес свой вердикт:
— Чувствуется несомненное влияние Яргиуса Лоттельдарнского и Бертрама Серого; впрочем, отмечу ещё тяготение к манере Марии де Першефаль, однако индивидуальность тоже чувствуется и потому песня получилась красивой и трогательной.
Толя иронично поглядел на министра: вряд ли того хоть что-нибудь могло растрогать, но сравнение с Бертрамом Серым менестрелю польстило, а про Марию де Першефаль и Яргиуса Лоттельдарнского он слышал впервые.
— Благодарю вас, господа, за лестную оценку, — ответил он, — но мне кажется, что написать так же, как я, может любой.
— Неправда, — возразил Хаурун. — Вот я стихи писать совсем не умею.
— Вы не пробовали, — запротестовал Толя. — Попробуйте и всё получится.
— Пробовал я, — вздохнул Магнус, — но то было слишком давно, чтобы я мог упомнить всю ту ерунду, что зарифмовывал для одной девицы…
— Для моей мамы, да? — встряла Лия.
— Нет, нет, — поморщился алхимик, — что вы. Мучить Ангелику влюблённым бредом, да ещё и в рифму… Видимо, потому она и вышла за меня замуж, что я не пел серенады под её окном.
Отсмеявшись вместе со всеми, Толя задумался снова и наконец произнёс:
— Знаете, господа, я всё-таки уверен, что вы мне польстили… Лия, что вы сейчас чувствуете?
— Я? — удивилась девушка.
— Да, но не только в связи с моей песней.
Страница 17 из 25
