Дальний путь

Люциус ещё пошептался с хозяином и, получив отрицательный ответ, присоединился к своим спутникам.

— Ну и название! «Свежий блин»! — фыркала по дороге Лия, не забывая глазеть по сторонам.

Керминор казался целиком высеченным из камня. Одинаковые серые дома поднимались по обе стороны улицы, на которую падала густая тень, но площадь была залита светом. Народу на улицах было немного, но на путников никто не обращал внимания, даже Толин наряд не останавливал на себе любопытные взгляды.

— Хмуро тут, — поделилась Лия. — В Белом городе лучше.

— Это вы верно заметили, — поддержал её Магнус, и Толя мысленно поддакнул: столица смотрелась куда праздничнее.

На площади было оживлённее, чем на улице. Люди торговали, разговаривали, собираясь кучками; ребятишки гоняли кожаный мяч, а в центре площади несколько детей столпилось у столба, к которому ржавыми цепями был прикручен измождённый молодой мужчина.

Хаурун неожиданно развернул коня, направляясь к осуждённому, и Толя не успел его остановить. Спугнув ребятню, король остановился у самого столба.

— Как тебя зовут? — резко спросил он у осуждённого, и тот поднял голову, щурясь против солнца.

— Волк, — ответил он и дерзко улыбнулся, показывая зубы.

— Что ты сделал? — продолжал король тоном, который не предполагал отказа ответить.

Улыбка стала шире, превращаясь в оскал.

— Плюнул мэру в лицо.

— За что?

— А вот это уже не твоё дело, парень. Будешь приставать — тоже огребёшь, — Волк дёрнулся, но цепи тут же сдержали движение.

— Сначала освободись, — спокойно усмехнулся Хаурун и поскакал прочь. До трактира они ехали молча. — Комнаты у меня не очень, но пусть господа не обессудят, — говорил хозяин «Свежего блина», низко кланяясь. — Других бы не пустил, а господа приезжие, вижу, люди приличные.

— Поляндец… — негромко произнёс Люциус, когда они поднимались по лестнице в отведённые им комнаты. — И место мне доверия не внушает… Оружие берите с собой.

Вернувшись в зал на ужин, путешественники уселись за стол у самой стены. Толя настороженно оглядывал трактир. Стены полуподвального помещения были сложены из камня, потолок нависал над головой. В углу находился огромный пылающий очаг. В волнах дыма и хохота передвигались люди, ели, пили, трепали языками, переходили от стола к столу. Стучали ложки, гремели встряхиваемые в кружке кости; под столами бесшумно просачивался забредший пёс. Рассмотрев всё, что было возможно, Толя обернулся к Хауруну, который также изучал обстановку:

— Зачем вам этот осуждённый на площади?

— Не знаю, — легкомысленно пожал плечами тот. — Любопытно стало.

Лия завозилась на скамье, кашлянула, посмотрела на министра.

— Простите, милорд, можно узнать, почему в первом трактире мы не показали нашу волшебную бумажку?

— Она была нужна нам только для того, чтобы въехать в город. Не хотите же вы в самом деле заняться составлением ревизской описи? — ответил министр. Сделав вывод, что он всё-таки больше настроен на разговор, чем нет, Лия задала другой вопрос:

— А зачем вы подбросили золотой тому крестьянину на мосту?

— Простите, я не ослышался? Вы сочли, что я ни с того ни с сего тайком подсунул этому нищеброду казённые деньги?

— Ну… — смутилась Лия. — Я подумал, что вам стало жалко ту больную девушку, про которую он говорил…

— Жалко? — переспросил министр таким тоном, будто вообще не представлял себе, что такое жалость. — В каждую минуту кто-то на земле умирает. Не могу же я всех жалеть…

— Простите, — пробормотала Лия. — Я в вас ошибся… Ой, то есть, я хотел сказать…

— Я не могу ей помочь, — поставил Люциус точку в разговоре.

Хаурун поднял голову и сумрачно посмотрел на него.

— А кто может? — с вызовом спросил он, и Толя отчего-то похолодел.

— Не знаю, — просто ответил министр и замолк, отведя глаза.

Взявшись за еду, Толя на некоторое время забыл обо всём, даже шум в трактире не так тревожил усталый слух. Но внезапно сквозь стук кружек и полупьяный гам пробился звук, от которого у менестреля по спине пробежалась сладкая холодная щекотка, — звенящий аккорд, взятый на лютне. Гам всколыхнулся и начал спадать, и тогда вслед за первым аккордом раздались следующие. Толя уронил обглоданную кость в тарелку с остатками бульона, но сам этого не заметил, весь превратившись в слух.

Аккорды звенели быстро и весело, и наконец над головами посетителей трактира взвился звонкий девичий голосок.

— Поп Мартин Скотт

Был толстым как кот,

Был толще, чем бочка с вином.

Он выпить любил,

А если не пил,

То думать мог только о том,

Что у соседа в погребе есть

Бочка эля одна,

Чудесного эля, каким до сих пор

Страна, к несчастью, бедна.