Фандом: Ориджиналы. Пришла весна. Король Хаурун собирается в дальний путь и берёт с собой самых верных своих приближённых.
Добавить в моё избранное
85 мин, 52 сек 9546
Толя, на первых строчках примёрзший к скамейке, под конец куплета уже смог оценить и голос, и текст как божественно прекрасные. Невидимая ему исполнительница тем временем продолжала петь:
И ночью вот
Залез Мартин Скотт
В погреб к соседу тому
И, выпив эль,
Как будто в постель
Рухнул, уснув на полу.
А утром страшной картина была:
Жена соседа того
Граблями Мартина загребла
И вытрясла дух из него!
Грянул такой взрыв дикого хохота, что, казалось, затряслись стены. Девушка вела аккомпанемент до тех пор, пока шум опять не начал стихать, и запела снова:
В другой же раз
В полуденный час
Отправился поп на базар,
Купил там таз,
Сверкающий таз,
Понёс он домой свой товар.
А полдень жарким был, боже спаси,
На голову таз он надел
И так, не видя ни зги на пути,
В канаву наш поп загремел!
Кто-то хватил по столу кружкой так, что она раскололась; кто-то просто, поперхнувшись, колотил себя в грудь; кто-то вытирал выступившие слёзы. Хаурун, не удержавшись, фыркнул. Лия стыдливо прикрыла рот ладошкой и захихикала. Толя блаженно улыбался, сам не зная, отчего.
После душераздирающей истории о том, как поп пел непристойные стихи на мотив литургии и попался архиепископу, голос замолк и был слышен только перебор струн, который изменил темп и стал более медленным и лиричным. Девушка запела снова, но теперь приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Потянуло дыханьем осенним,
Ветер зимний уносит слова.
Так должно быть, мы то не изменим,
На ресницах искрится слеза.
Где живёшь ты, укрыто всё снегом,
Ну а реки окованы льдом.
Так должно быть, мы то не изменим,
Грусть таится во взгляде твоём.
Солнца луч моё сердце согреет,
Дождь прольётся опять по весне.
Так должно быть, огонь этот мир переменит,
И надежда живёт в том огне…
Примерно на середине песни Толя уловил недовольные голоса, а под конец раздался недовольный выкрик:
— Развела тягомотину! Эй, спой про попа!
Аккомпанемент оборвался.
— Я же уже пела про попа…
— Ну так ещё спой, язык, что ли, оторвётся?
Толя сам не заметил, что встаёт из-за стола. На спутников своих он не оглянулся, пробираясь к тому месту, где закипала ссора. Что-то подсказывало ему, что через минуту незнакомку вышвырнут за дверь.
И наконец он увидел её.
Возле очага на табурете сидела девушка в синем, прямыми складкам спадающем платье и тёмно-фиолетовом плаще, застёгнутом под горлом блестящей серебряной заколкой. Девушка держала лютню, правой рукой прижав струны. Её длинные распущенные волосы её были такими рыжими, что, когда на них падали блики огня, казались горящими. Сейчас её брови были нахмурены, а губа закушена, и смотрела она в сторону, на ближайший стол, за которым расположилась полупьяная компания. Девушку оглядывали не стесняясь, и, распознав эти взгляды, Толя понял, что ошибался: её не выкинут, а наоборот не выпустят.
— Чего, красотуля, ответить нечего? А ну-ка, пой давай!
Рыжая повернулась, на поясе блеснул кинжал. Незамеченный пока Толя коснулся рукояти своей шпаги и порадовался, что послушал министра и захватил её в зал.
— Я свободный менестрель, — твёрдо сказала девушка в то время как глаза её метали молнии, — меня никто не может заставлять или удерживать! Неделю назад в Берраме все приняли это как данность!
Дожёвывая кусок, из-за стола поднялся наголо бритый мужик, засучил рукава.
— «Неделю назад в Берраме» — это ты не здесь будешь рассказывать, до Беррама две недели ехать, ты, маленькая врунишка.
Толя оказался прямо на его пути, между ним и девушкой, и тут же в трактире стало так тихо, что было слышно, как капает на пол эль из перевёрнутого кувшина. Менестрель смотрел прямо в глубоко посаженные острые глаза мужика, судя по всему, ремесленника, и сам при этом кожей чувствовал направленные на него взгляды, выделяя из них взгляды друзей.
— Простите, сударь, мне показалось, что вы только что оскорбили эту даму? — прозвучал в тишине голос менестреля.
— Не показалось, — признал ремесленник и вдруг заорал: — Ты кому дорогу перешёл, дурик лохматый?!
Чуть отклонившись, Толя вынул шпагу и сам испугался того, как кровожадно блеснул клинок в свете очага. Глаза ремесленника прошлись от рукояти до самого острия. Несколько секунд опять стояла страшная тишина.
— Ну попадись ты мне, щенок, — процедил мужик и вернулся за свой стол. Толя выдохнул. Трактир постепенно вновь наполнялся прежним шумом. Менестрель убрал шпагу и повернулся к девушке, в полупоклоне подавая ей руку. Та, как будто не совсем понимая, что происходит, приняла её и поднялась, нерешительно взглянула Толе в лицо.
И ночью вот
Залез Мартин Скотт
В погреб к соседу тому
И, выпив эль,
Как будто в постель
Рухнул, уснув на полу.
А утром страшной картина была:
Жена соседа того
Граблями Мартина загребла
И вытрясла дух из него!
Грянул такой взрыв дикого хохота, что, казалось, затряслись стены. Девушка вела аккомпанемент до тех пор, пока шум опять не начал стихать, и запела снова:
В другой же раз
В полуденный час
Отправился поп на базар,
Купил там таз,
Сверкающий таз,
Понёс он домой свой товар.
А полдень жарким был, боже спаси,
На голову таз он надел
И так, не видя ни зги на пути,
В канаву наш поп загремел!
Кто-то хватил по столу кружкой так, что она раскололась; кто-то просто, поперхнувшись, колотил себя в грудь; кто-то вытирал выступившие слёзы. Хаурун, не удержавшись, фыркнул. Лия стыдливо прикрыла рот ладошкой и захихикала. Толя блаженно улыбался, сам не зная, отчего.
После душераздирающей истории о том, как поп пел непристойные стихи на мотив литургии и попался архиепископу, голос замолк и был слышен только перебор струн, который изменил темп и стал более медленным и лиричным. Девушка запела снова, но теперь приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Потянуло дыханьем осенним,
Ветер зимний уносит слова.
Так должно быть, мы то не изменим,
На ресницах искрится слеза.
Где живёшь ты, укрыто всё снегом,
Ну а реки окованы льдом.
Так должно быть, мы то не изменим,
Грусть таится во взгляде твоём.
Солнца луч моё сердце согреет,
Дождь прольётся опять по весне.
Так должно быть, огонь этот мир переменит,
И надежда живёт в том огне…
Примерно на середине песни Толя уловил недовольные голоса, а под конец раздался недовольный выкрик:
— Развела тягомотину! Эй, спой про попа!
Аккомпанемент оборвался.
— Я же уже пела про попа…
— Ну так ещё спой, язык, что ли, оторвётся?
Толя сам не заметил, что встаёт из-за стола. На спутников своих он не оглянулся, пробираясь к тому месту, где закипала ссора. Что-то подсказывало ему, что через минуту незнакомку вышвырнут за дверь.
И наконец он увидел её.
Возле очага на табурете сидела девушка в синем, прямыми складкам спадающем платье и тёмно-фиолетовом плаще, застёгнутом под горлом блестящей серебряной заколкой. Девушка держала лютню, правой рукой прижав струны. Её длинные распущенные волосы её были такими рыжими, что, когда на них падали блики огня, казались горящими. Сейчас её брови были нахмурены, а губа закушена, и смотрела она в сторону, на ближайший стол, за которым расположилась полупьяная компания. Девушку оглядывали не стесняясь, и, распознав эти взгляды, Толя понял, что ошибался: её не выкинут, а наоборот не выпустят.
— Чего, красотуля, ответить нечего? А ну-ка, пой давай!
Рыжая повернулась, на поясе блеснул кинжал. Незамеченный пока Толя коснулся рукояти своей шпаги и порадовался, что послушал министра и захватил её в зал.
— Я свободный менестрель, — твёрдо сказала девушка в то время как глаза её метали молнии, — меня никто не может заставлять или удерживать! Неделю назад в Берраме все приняли это как данность!
Дожёвывая кусок, из-за стола поднялся наголо бритый мужик, засучил рукава.
— «Неделю назад в Берраме» — это ты не здесь будешь рассказывать, до Беррама две недели ехать, ты, маленькая врунишка.
Толя оказался прямо на его пути, между ним и девушкой, и тут же в трактире стало так тихо, что было слышно, как капает на пол эль из перевёрнутого кувшина. Менестрель смотрел прямо в глубоко посаженные острые глаза мужика, судя по всему, ремесленника, и сам при этом кожей чувствовал направленные на него взгляды, выделяя из них взгляды друзей.
— Простите, сударь, мне показалось, что вы только что оскорбили эту даму? — прозвучал в тишине голос менестреля.
— Не показалось, — признал ремесленник и вдруг заорал: — Ты кому дорогу перешёл, дурик лохматый?!
Чуть отклонившись, Толя вынул шпагу и сам испугался того, как кровожадно блеснул клинок в свете очага. Глаза ремесленника прошлись от рукояти до самого острия. Несколько секунд опять стояла страшная тишина.
— Ну попадись ты мне, щенок, — процедил мужик и вернулся за свой стол. Толя выдохнул. Трактир постепенно вновь наполнялся прежним шумом. Менестрель убрал шпагу и повернулся к девушке, в полупоклоне подавая ей руку. Та, как будто не совсем понимая, что происходит, приняла её и поднялась, нерешительно взглянула Толе в лицо.
Страница 20 из 25
