Фандом: Overwatch. Выходя из дома, стоит быть готовым к тому, что вернуться может и не получиться. Или получиться, но не туда. Или туда, но не там? Да что здесь вообще происходит?!
Добавить в моё избранное
225 мин, 36 сек 20740
Про обратно никто ничего не говорил. Впрочем, и про то, что другой была именно мебель, тоже.
Ну и Хидео сказал достаточно, чтобы начать развлекаться.
Ханзо встает, размахивается и бьет его по щеке. Ладонью, не кулаком. Больно, но больше обидно, а еще — Хидео никто никогда не бил. Ни разу в жизни. Даже когда он подростком пошел вразнос, его уговаривали, лишали компьютера или сладостей, но не били. А надо было.
Аоки, стоящий за спиной Хидео, дергается, тянет руку к щеке, но опускает ее на половине движения.
Значит, Ханзо все-таки прав. Вот так вот. Грустно на самом деле.
— За что? — жалко всхлипывает Хидео. Из его глаз текут слезы. — Ты бьешь беззащитного, Ханзо! Когда ты успел стать таким? Почему ты не понимаешь, что этот гайджин — не твой омега, что он портит тебя?
Джесси плакал редко, но это всегда выглядело совсем некрасиво: покрасневшие веки, распухший нос, искривленное лицо. Некрасиво, но искренне. И Джесси хотелось утешить, хотелось наказать тех, кто довел его до слез.
Хидео немного брезгливо жалко, но не больше.
— Я бью не беззащитного, Хидео-тян. Я бью человека, который пытался убить моего омегу и моих детей. Ты потерял все свои привилегии в тот момент, когда начал охоту за моим мужем, и теперь я могу сделать с тобой все, что захочу. Могу убить, могу пытать, могу продать в бордель. Хочешь в бордель, Хидео-тян? Не в элитный и чистый, а в какой-нибудь в трущобах, где тебя за пару мятых купюр будет драть во все щели любой бездомный, который наскребет на тебя денег? О, нет, не думай, что это будет в Японии. Я найду для тебя какую-нибудь не особо цивилизованную страну, в которой ты будешь экзотикой, Хидео-тян, и на тебя будет выстраиваться очередь. Постоянная ебля, без перерыва, и все только для тебя. Каждые полчаса — если повезет, конечно — новый член. Грязный и вонючий. Хочешь? Ты, нежный омежка из Японии, воспитанный в лучших традициях богатых семей, в жизни не поднимавший ничего тяжелее книги, — и в таких условиях. Причем я позабочусь о том, чтобы ты прожил долго.
Лица нет — это сейчас не про Хидео, нет, а про Аоки, серо-зеленого, покрытого потом и трясущегося. Ханзо вполне его понимает: если бы кто-нибудь говорил при нем что-нибудь подобное о Джесси, он бы тоже и бледнел, и трясся, и готов был бы на что угодно, лишь бы его спасти.
— Шимада-сан, не нужно, — сипло просит Аоки и валится на колени. — Не нужно так, накажите лучше меня. Это я, это была моя идея, мой план и мое исполнение. Это я собирал данные о вашем омеге, я приказывал своим людям оставить наблюдение, я нашел Рафаэля, я платил ему, я менял мебель в доме и нанимал актеров. Шимада-сан, Хидео-сан не виноват. Пожалуйста.
— За кого ты меня принимаешь? — вздыхает Ханзо. — За идиота? Ты тоже виноват, никто в этом и не сомневается, но вот в то, что это твоя идея и только твое исполнение, я не верю. Он был на пирсе, был в ресторане, он бил Джесси, и он толкнул его в воду. Его вина доказана — зачем ты его защищаешь? Его накажут, и тебя тоже, но ты хочешь, чтобы тебя наказали сильнее?
— Он… он мой омега. — Аоки прикрывает глаза. — Я не мог ему отказать. Я хотел, чтобы он был счастлив. Вы ведь понимаете это, Шимада-сан, ради вашего мужа вы пошли против семьи.
— Но никого не убивал и не пытался. Видимо, в этом вся разница. Я могу пощадить твоих людей. Они тоже виноваты, но исполняли прямые приказы, поэтому останутся жить. А ты и твой омега… Скорее всего, тоже, но жизнь у вас будет крайне неприятной.
На самом деле Ханзо ему сочувствует. До чего Аоки должен был себя довести, чтобы пойти вот на такое? Как ему должно было быть плохо, чтобы решиться на убийство не просто чужого и беременного омеги, а омеги наследника? Зная, что если все сложится, как Хидео хочется, то он останется с Ханзо?
С другой стороны, Ханзо сделал бы для Джесси то же самое, если бы ему было это нужно. А Джек как-то рассказал, что несколько раз готов был застрелиться, потому что Гейб хотел видеть его мертвым, да удержали, повезло.
Ради своего омеги можно пойти на очень многое. Так что Аоки умрет легко и быстро. Но не больше.
Хидео это все не интересно — и это забавно. Он смотрит на Аоки через плечо и отворачивается. Морщится, пытается прижаться щекой к плечу, вздыхает, как будто сидеть тут ему до смерти надоело и он ждет, когда сможет наконец-то уйти.
Как они все не заметили, что он не в себе?
Наверное, в этом есть и вина Ханзо. То, что он не обращал на Хидео внимания, не следил за ним. Они ведь росли вместе, и на Ханзо в том числе лежала ответственность за него.
Но это не изменяет того, что Хидео натворил, и того, что он должен понести наказание.
Аоки молчит, Ханзо качает головой и разворачивается. Ладно, с этим всем пора заканчивать, не торчать же тут весь день. Да и рассвело уже давно, пора завтракать, потом придумывать, как выпросить у Джесси прощения и как бы так его побаловать, чтобы он не возмутился.
Ну и Хидео сказал достаточно, чтобы начать развлекаться.
Ханзо встает, размахивается и бьет его по щеке. Ладонью, не кулаком. Больно, но больше обидно, а еще — Хидео никто никогда не бил. Ни разу в жизни. Даже когда он подростком пошел вразнос, его уговаривали, лишали компьютера или сладостей, но не били. А надо было.
Аоки, стоящий за спиной Хидео, дергается, тянет руку к щеке, но опускает ее на половине движения.
Значит, Ханзо все-таки прав. Вот так вот. Грустно на самом деле.
— За что? — жалко всхлипывает Хидео. Из его глаз текут слезы. — Ты бьешь беззащитного, Ханзо! Когда ты успел стать таким? Почему ты не понимаешь, что этот гайджин — не твой омега, что он портит тебя?
Джесси плакал редко, но это всегда выглядело совсем некрасиво: покрасневшие веки, распухший нос, искривленное лицо. Некрасиво, но искренне. И Джесси хотелось утешить, хотелось наказать тех, кто довел его до слез.
Хидео немного брезгливо жалко, но не больше.
— Я бью не беззащитного, Хидео-тян. Я бью человека, который пытался убить моего омегу и моих детей. Ты потерял все свои привилегии в тот момент, когда начал охоту за моим мужем, и теперь я могу сделать с тобой все, что захочу. Могу убить, могу пытать, могу продать в бордель. Хочешь в бордель, Хидео-тян? Не в элитный и чистый, а в какой-нибудь в трущобах, где тебя за пару мятых купюр будет драть во все щели любой бездомный, который наскребет на тебя денег? О, нет, не думай, что это будет в Японии. Я найду для тебя какую-нибудь не особо цивилизованную страну, в которой ты будешь экзотикой, Хидео-тян, и на тебя будет выстраиваться очередь. Постоянная ебля, без перерыва, и все только для тебя. Каждые полчаса — если повезет, конечно — новый член. Грязный и вонючий. Хочешь? Ты, нежный омежка из Японии, воспитанный в лучших традициях богатых семей, в жизни не поднимавший ничего тяжелее книги, — и в таких условиях. Причем я позабочусь о том, чтобы ты прожил долго.
Лица нет — это сейчас не про Хидео, нет, а про Аоки, серо-зеленого, покрытого потом и трясущегося. Ханзо вполне его понимает: если бы кто-нибудь говорил при нем что-нибудь подобное о Джесси, он бы тоже и бледнел, и трясся, и готов был бы на что угодно, лишь бы его спасти.
— Шимада-сан, не нужно, — сипло просит Аоки и валится на колени. — Не нужно так, накажите лучше меня. Это я, это была моя идея, мой план и мое исполнение. Это я собирал данные о вашем омеге, я приказывал своим людям оставить наблюдение, я нашел Рафаэля, я платил ему, я менял мебель в доме и нанимал актеров. Шимада-сан, Хидео-сан не виноват. Пожалуйста.
— За кого ты меня принимаешь? — вздыхает Ханзо. — За идиота? Ты тоже виноват, никто в этом и не сомневается, но вот в то, что это твоя идея и только твое исполнение, я не верю. Он был на пирсе, был в ресторане, он бил Джесси, и он толкнул его в воду. Его вина доказана — зачем ты его защищаешь? Его накажут, и тебя тоже, но ты хочешь, чтобы тебя наказали сильнее?
— Он… он мой омега. — Аоки прикрывает глаза. — Я не мог ему отказать. Я хотел, чтобы он был счастлив. Вы ведь понимаете это, Шимада-сан, ради вашего мужа вы пошли против семьи.
— Но никого не убивал и не пытался. Видимо, в этом вся разница. Я могу пощадить твоих людей. Они тоже виноваты, но исполняли прямые приказы, поэтому останутся жить. А ты и твой омега… Скорее всего, тоже, но жизнь у вас будет крайне неприятной.
На самом деле Ханзо ему сочувствует. До чего Аоки должен был себя довести, чтобы пойти вот на такое? Как ему должно было быть плохо, чтобы решиться на убийство не просто чужого и беременного омеги, а омеги наследника? Зная, что если все сложится, как Хидео хочется, то он останется с Ханзо?
С другой стороны, Ханзо сделал бы для Джесси то же самое, если бы ему было это нужно. А Джек как-то рассказал, что несколько раз готов был застрелиться, потому что Гейб хотел видеть его мертвым, да удержали, повезло.
Ради своего омеги можно пойти на очень многое. Так что Аоки умрет легко и быстро. Но не больше.
Хидео это все не интересно — и это забавно. Он смотрит на Аоки через плечо и отворачивается. Морщится, пытается прижаться щекой к плечу, вздыхает, как будто сидеть тут ему до смерти надоело и он ждет, когда сможет наконец-то уйти.
Как они все не заметили, что он не в себе?
Наверное, в этом есть и вина Ханзо. То, что он не обращал на Хидео внимания, не следил за ним. Они ведь росли вместе, и на Ханзо в том числе лежала ответственность за него.
Но это не изменяет того, что Хидео натворил, и того, что он должен понести наказание.
Аоки молчит, Ханзо качает головой и разворачивается. Ладно, с этим всем пора заканчивать, не торчать же тут весь день. Да и рассвело уже давно, пора завтракать, потом придумывать, как выпросить у Джесси прощения и как бы так его побаловать, чтобы он не возмутился.
Страница 58 из 61
