Брачные узы

Мой и твой! — он гневно оборачивается, и Родольфус понимает, почему тот так упрямо прятал лицо: оно мокро от слёз.

— Мы не разводимся, — повторяет старший брат младшему. — Брачный обряд — это клятва. Я дал клятву быть с ней всегда и до самой смерти. Тут нечего обсуждать. Я не могу её нарушить.

— Даже ради меня? — с вызовом спрашивает Рабастан.

— Тем более ради тебя. Асти, ну успокойся, пожалуйста, и подумай. У нас куда более серьёзная проблема, на самом деле. Ты понимаешь?

— У нас только одна проблема! — упрямо возражает тот, но видно, что он уже начал уставать от этого разговора. — Твоя жена!

— Ты сам хотел этого брака, — неохотно напоминает Родольфус. Это жестоко, конечно, напоминать ему об этом сейчас, но он не знает, как по-другому успокоить брата.

— Я ошибся, — н-да, Рабастан — не Люциус Малфой и не сам Родольфус, он признаётся в своих ошибках так же легко, как и их совершает: он вообще не видит в этом никакой проблемы. — А зачем ты меня послушал?

— Это не я послушал тебя, — усмехается старший брат. — А Лорд. Ты же ему эту идею высказал, сколько я знаю.

— Ты мог отказаться!

— Правда? — вскидывает брови Родольфус, но на Рабастана это никогда не действовало — не действует и теперь:

— Ты вовсе не потому женился на ней, не надо мне врать! Да ты за ней хвостом бегал с нашего детства! Ты её любишь! — он говорит это так, словно бы это оскорбление.

— Люблю, — спокойно кивает Рабастан. — И для тебя это тоже не новость. В общем, никакого развода не будет — а вот кое-что другое нам нужно с тобой обсудить. И побыстрее.

— Тебе нужно — ты и обсуждай, — Рабастан разворачивается и выходит, почти что выбегает из комнаты, захлопнув за собой дверь с такой силой, что та едва не слетает с петель.

Почти всю вторую дня Родольфус проводит в море, один, и возвращается домой уже затемно. В большом зале он слышит два голоса — они смеются, и он почти что бегом идёт к ним, радуясь тому, что его брат и жена, кажется, всё же сумели найти общий язык.

Рабастан лежит на шкуре прямо перед камином — тот жарко горит, бросая яркие блики на всё вокруг. Его брат пьян, и, кажется, продолжает пить — во всяком случае, у него в руках полупустая бутылка шампанского, которое он пьёт по своей невозможной привычке прямо из горлышка. Рядом с ним сидит Беллатрикс — тоже, как ни странно, похоже, пьяная. Мантия на Рабастане расстёгнута, так же, как и рубашка под ней — а больше на нём и нет ничего. Беллатрикс, сидя совсем с ним рядом, с силой гладит его обнажённое тело — её платье тоже расстёгнуто, от горла до самого низа, и оно — её единственная одежда. Родольфус замирает на пороге, будто споткнувшись, и хватается за косяк с такой силой, что, кажется, пальцы оставляют отметины на вековом дубе.

Его брат и жена смеются — Рабастан возбуждён, но выглядит одновременно совсем расслабленным и совершенно, абсолютно пьяным.

— Ну что ты делаешь? — спрашивает он Беллартикс — в его голосе отчётливо звучит удовольствие, смешанное, правда, с каким-то недоумением.

— Тебе ведь нравится, — смеётся она. — Ты вообще любишь, когда тебя гладят…

— Люблю, — соглашается он. — Но ты делаешь это как-то… по-моему, так нельзя…

— Ерунда это всё, — она снова смеётся. — Я просто хочу, чтобы мы помирились, и тебе было бы хорошо… что такого?

— Ничего, — соглашается он — её руки скользят по его телу, касаются шеи, лица — и вновь спускаются вниз.

— Ну вот видишь? — она улыбается и, взяв его руку, кладёт её на свою грудь — неожиданно полную и тяжёлую на её тонком теле. Рабастан приоткрывает глаза, но она тут же шутливо накрывает их своею ладонью. — Мы договорились не смотреть, — напоминает она.

Он улыбается и, слегка приподнявшись, вновь отпивает из бутылки, потом протягивает её ей. Она тоже пьёт, придерживая её за горлышко, и гладит, гладит его совсем ещё юное тело…

Потом наклоняется — и целует. По-настоящему, страстно.

Родольфус стоит, не в силах пошевелиться, не в состоянии ни уйти, ни вмешаться. Отстранённо он отмечает, что почему-то совсем не злится, и даже, кажется, не удивляется — просто его мир разрушается, осыпается вокруг него хлопьями (он почему-то застревает на этом образе, на этих летящих хлопьях — почему не осколках? Он не знает, но совершенно уверен в том, что это важно), и он совсем ничего не может с этим поделать. Конечно, он с самого начала не питал никаких иллюзий по поводу этого брака, но вот такого — не ожидал. Что угодно… но так…

Из этого ступора его выводит вполне однозначный стон — мизансцена за это время немного сменилась: он видит жену и брата, касающихся друг друга там, где должны делать это только супруги, видит наслаждение на лице юноши и страсть — на лице женщины, это был её стон, такой знакомый ему и такой всегда прежде желанный…