Фандом: Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Шерлок Холмс, будучи в дурном настроении из-за отсутствия интересных преступлений, все-таки берется за дело, которое с самого начала счел абсолютно недостойным его превосходного ума.
Добавить в моё избранное
35 мин, 37 сек 6195
Кроме того, мистер Латимер, в наблюдательности которому не откажешь, сказал, что у Гиббса почти не осталось денег, а стало быть, он не продал монеты как раз перед смертью. Ни монеты, ни деньги в номере не обнаружили, и люди Лестрейда не нашли ни одного банка в Лондоне, в который бы Гиббс заходил.
— Значит, он продал монеты раньше? — предположил я. — И успел положить деньги в банк где-то по дороге от Честера до Лондона?
— Браво, Уотсон! Вам понадобилось чуть больше времени, чем мне, чтобы это понять. — Здесь мой друг мне безобразнейшим образом польстил, потому что я всего лишь повторил его слова. — Он продал их раньше, и деньги, полученные за продажу, успел где-то спрятать. И опасался он не месье де Даммартена и не того, кто продал ему это здание, а кого-то, кто знал об этих монетах. И, Уотсон, он точно знал, что это человек вряд ли опознает его с новым цветом волос, а значит, знаком с ним, в отличие от де Даммартена, который, скорее всего, общался с ним не один раз, весьма поверхностно…
— Неужели покупатель? — удивился я. — Но зачем ему бояться того, с кем он заключил… совершенно честную, по крайней мере в его отношении, сделку?
— Вы просто поражаете меня, Уотсон, своими точными и молниеносными выводами. Я тоже об этом подумал, — кивнул Холмс. — Поначалу мне совсем ничего не пришло в голову. И только потом я понял, что это, дорогой мой друг, было тщательно, очень тщательно спланированное убийство.
— Но как, Холмс! — пораженно вскричал я. — В номере не было никого постороннего! Кто мог убить мистера Гиббса, а главное — как?
— О, Уотсон, — довольно заметил Холмс, — я не сказал, что убили мистера Гиббса. Совсем наоборот. Вспомните, что нам рассказала горничная: в день, когда мистер Гиббс решил свести счеты с жизнью, он отказался от ее услуг. Но дал ей гинею. Гинею, Уотсон! Значит, в это время он уже подготовил все для осуществления своего плана. Разумеется, он не мог двигать мебель ночью, ведь днем отель живет своей жизнью, а ночью странные звуки могли привлечь внимание персонала, стол весит немало. Он все устроил, ему оставалось лишь ждать наступления ночи, потому что именно тогда его могли бы услышать и вовремя прийти ему на помощь.
Я пытался осмыслить его слова и никак не мог. Выходило, что мистер Гиббс сознательно выбрал время и место для того, чтобы служащие «Клэриджа» могли успеть вытащить его из петли, но зачем ему это было нужно и кого таким образом он собирался убить?
— Разумеется, того человека, которому он продал монеты, — сказал Холмс, будто прочитав мои мысли. — Это элементарно, Уотсон, о чем еще вы могли подумать? Конечно, Гиббсу нужно было избавиться от монет как можно скорее, ни о каком аукционе и речи быть не могло, что бы он ни писал своей сестре, и он, вероятно, продал их первому попавшемуся человеку. Вполне возможно, он запомнил его так же скверно, как и тот человек запомнил самого Гиббса. Мистер Гиббс был абсолютно седой, но, за исключением полноты и седины, в остальном совершенно незапоминающийся. С темными волосами его действительно было бы сложно узнать тому, кто видел его лишь однажды, возможно, в полутьме.
Мы помолчали, слушая, как часы внизу отбивают одиннадцать ударов. Потом за дверью раздались шаги и на пороге появилась наша великолепная миссис Хадсон с подносом.
— Я так рада видеть вас снова полным жизни, мистер Холмс, — сказала она. — Как меня удручает, когда вы весь день сам не свой, а ночью играете на скрипке.
Я спрятал улыбку в усах: при всех талантах Холмс мог кого угодно довести своей игрой до мигрени, что и случилось, собственно, в тот день, когда я вернулся на Бейкер-стрит, и я мысленно пометил себе намекнуть Холмсу, что между его унынием и страданиями миссис Хадсон есть прямая взаимосвязь.
— Я все же не понимаю, — начал я, когда за миссис Хадсон закрылась дверь. — Как Гиббс планировал убить того несчастного, который купил у него монеты?
— О, это же так просто, Уотсон. Гиббс сообщил о монетах своей сестре, — улыбнулся мой друг. — Ведь это совершенно не имело никакого смысла.
И он принялся выбивать трубку так увлеченно, что мне ничего не оставалось, кроме как ждать.
— Да, — напомнил я наконец о себе. — Абсолютно не имело никакого смысла, Холмс, но…
— Мистер Гиббс, — начал Холмс, закончив возиться со своей трубкой и откидываясь в кресле, — был довольно посредственным архитектором. Для того чтобы додуматься до этого вывода, совершенно не обязательно быть мной, дорогой мой Уотсон. Полагаю, что вы и сами прекрасно поняли — он едва сводил концы с концами, вел образ жизни холостяка-затворника, брался за разовые и не слишком хорошо оплачиваемые заказы. Пока ему случайно не повезло и ему не подвернулся де Даммартен, которому было недосуг искать архитектора подороже. Возможно, после того, как мистер Гиббс привел бы здание в относительный порядок, превращать его в фешенебельный отель наняли бы совсем другого человека, но я не видел этого месье де Даммартена и не берусь утверждать, что он был намерен как-то обмануть мистера Гиббса.
— Значит, он продал монеты раньше? — предположил я. — И успел положить деньги в банк где-то по дороге от Честера до Лондона?
— Браво, Уотсон! Вам понадобилось чуть больше времени, чем мне, чтобы это понять. — Здесь мой друг мне безобразнейшим образом польстил, потому что я всего лишь повторил его слова. — Он продал их раньше, и деньги, полученные за продажу, успел где-то спрятать. И опасался он не месье де Даммартена и не того, кто продал ему это здание, а кого-то, кто знал об этих монетах. И, Уотсон, он точно знал, что это человек вряд ли опознает его с новым цветом волос, а значит, знаком с ним, в отличие от де Даммартена, который, скорее всего, общался с ним не один раз, весьма поверхностно…
— Неужели покупатель? — удивился я. — Но зачем ему бояться того, с кем он заключил… совершенно честную, по крайней мере в его отношении, сделку?
— Вы просто поражаете меня, Уотсон, своими точными и молниеносными выводами. Я тоже об этом подумал, — кивнул Холмс. — Поначалу мне совсем ничего не пришло в голову. И только потом я понял, что это, дорогой мой друг, было тщательно, очень тщательно спланированное убийство.
— Но как, Холмс! — пораженно вскричал я. — В номере не было никого постороннего! Кто мог убить мистера Гиббса, а главное — как?
— О, Уотсон, — довольно заметил Холмс, — я не сказал, что убили мистера Гиббса. Совсем наоборот. Вспомните, что нам рассказала горничная: в день, когда мистер Гиббс решил свести счеты с жизнью, он отказался от ее услуг. Но дал ей гинею. Гинею, Уотсон! Значит, в это время он уже подготовил все для осуществления своего плана. Разумеется, он не мог двигать мебель ночью, ведь днем отель живет своей жизнью, а ночью странные звуки могли привлечь внимание персонала, стол весит немало. Он все устроил, ему оставалось лишь ждать наступления ночи, потому что именно тогда его могли бы услышать и вовремя прийти ему на помощь.
Я пытался осмыслить его слова и никак не мог. Выходило, что мистер Гиббс сознательно выбрал время и место для того, чтобы служащие «Клэриджа» могли успеть вытащить его из петли, но зачем ему это было нужно и кого таким образом он собирался убить?
— Разумеется, того человека, которому он продал монеты, — сказал Холмс, будто прочитав мои мысли. — Это элементарно, Уотсон, о чем еще вы могли подумать? Конечно, Гиббсу нужно было избавиться от монет как можно скорее, ни о каком аукционе и речи быть не могло, что бы он ни писал своей сестре, и он, вероятно, продал их первому попавшемуся человеку. Вполне возможно, он запомнил его так же скверно, как и тот человек запомнил самого Гиббса. Мистер Гиббс был абсолютно седой, но, за исключением полноты и седины, в остальном совершенно незапоминающийся. С темными волосами его действительно было бы сложно узнать тому, кто видел его лишь однажды, возможно, в полутьме.
Мы помолчали, слушая, как часы внизу отбивают одиннадцать ударов. Потом за дверью раздались шаги и на пороге появилась наша великолепная миссис Хадсон с подносом.
— Я так рада видеть вас снова полным жизни, мистер Холмс, — сказала она. — Как меня удручает, когда вы весь день сам не свой, а ночью играете на скрипке.
Я спрятал улыбку в усах: при всех талантах Холмс мог кого угодно довести своей игрой до мигрени, что и случилось, собственно, в тот день, когда я вернулся на Бейкер-стрит, и я мысленно пометил себе намекнуть Холмсу, что между его унынием и страданиями миссис Хадсон есть прямая взаимосвязь.
— Я все же не понимаю, — начал я, когда за миссис Хадсон закрылась дверь. — Как Гиббс планировал убить того несчастного, который купил у него монеты?
— О, это же так просто, Уотсон. Гиббс сообщил о монетах своей сестре, — улыбнулся мой друг. — Ведь это совершенно не имело никакого смысла.
И он принялся выбивать трубку так увлеченно, что мне ничего не оставалось, кроме как ждать.
— Да, — напомнил я наконец о себе. — Абсолютно не имело никакого смысла, Холмс, но…
— Мистер Гиббс, — начал Холмс, закончив возиться со своей трубкой и откидываясь в кресле, — был довольно посредственным архитектором. Для того чтобы додуматься до этого вывода, совершенно не обязательно быть мной, дорогой мой Уотсон. Полагаю, что вы и сами прекрасно поняли — он едва сводил концы с концами, вел образ жизни холостяка-затворника, брался за разовые и не слишком хорошо оплачиваемые заказы. Пока ему случайно не повезло и ему не подвернулся де Даммартен, которому было недосуг искать архитектора подороже. Возможно, после того, как мистер Гиббс привел бы здание в относительный порядок, превращать его в фешенебельный отель наняли бы совсем другого человека, но я не видел этого месье де Даммартена и не берусь утверждать, что он был намерен как-то обмануть мистера Гиббса.
Страница 8 из 10
