Переменная облачность и никаких новостей

Гестия не возражала: в конце концов, Дурсли к изоляции не привыкли. А потом Петунья как-то спросила, зачем ей прогноз погоды.

— Я травница, — ответила Гестия зачем-то. В сущности, можно было бы и умолчать, какой Дурслям толк? Но Гестия слишком давно ни с кем не разговаривала — с Дедалусом разве что, но с ним они никогда не беседовали долго. — Выращиваю всякие растения. На ингредиенты. Для лекарств, например.

Она не ждала реакции от Петуньи: Гестия вообще давно ничего от Петуньи не ждала, — но та вдруг вздохнула и заметила:

— У нас в Литтл-Уингинге были розы. Жаль, здесь нет клумбы.

Для клумбы было немного поздно: слишком холодно. Но с помощью Дедалуса они сообразили себе пару ящиков на лоджии. И на рождественский стол Петунья срезала в вазу тюльпаны.

В ПоттерДозоре снова шутили, снова говорили о надежде, и голос Кингсли ни чуточку не изменился. И, наверное, в этом было волшебство предрождественского ожидания. «Всё изменится», — шептал ветер. И в последнюю минуту Сочельника Гестия подняла бокал и загадала желание: чтобы всё изменилось.

Второго, почти третьего, мая прилетела сова. От Кингсли. Вместе с ней — письмо и газета.

Гестия сидела на тёмной кухне в одиночестве и сжимала зубами кулак, чтобы не зареветь в голос. Истерически.

Окончившаяся война должна была представляться не такой. Но полсотни смертей раздирали в клочья гораздо сильнее.

— Есть новости? — спросил нерешительный голос с порога, и Гестия с трудом узнала, подняв глаза, Дадли Дурсля.

— Всё кончилось, — отозвалась она, справляясь с голосом. Дадли немного ещё помялся, не заходя.

— А Гарри?

— Жив, — Гестия глубоко вздохнула. — Гарри Поттер жив, Вольдеморт мёртв, но, к сожалению, не он один, — добавила она уже тише.

Повисла пауза — громоздкая и давящая.

— Вам… пива принести? — предложил вдруг Дадли. — Ну… Помянуть, то есть.

Кажется, он даже смутился — великовозрастный детина, каким-то образом ухитрившийся спрятать от матери пиво. И это было до того нелепо, что Гестия почти пришла в себя.

— Благодарю, — кивнула она и, отложив газету, закрыла глаза.

Их встречал Кингсли. «Министр магии», — поправляла про себя Гестия, но звучал это титул странно дико.

Правда, само прощание с Дурслями было странным. И, пожалуй, диковатым: с их нерешительным «спасибо» и внезапным вопросом Дадли про Гарри.

Кингсли долго молчал. Гестия не заговаривала. Внутри боролись слишком противоречивые мысли — и слишком больные.

«Ты мог бы позвать», — хотелось сказать ей.

«Они не должны были умирать», — это уже хотелось крикнуть.

— Когда я получила твою сову, я готова была тебя убить, — произнесла Гестия. — Потому что так не должно было быть.

Кингсли молчал, но молчал, казалось, соглашаясь.

— Почему? — Гестия судорожно выдохнула. — Там было столько… Тех, кто заслуживал жить. Дети. Друзья. Почему именно я сидела с Дурслями в укрытии, а они — погибали?

— Потому что кому-то пришлось, — тон у Кингсли был замогильным. И от вины, которая в нём чувствовалась — Гестия не могла бы и припомнить, чтобы в голосе Кингсли когда-то была столь явная и столь неизбывная вина — она снова заплакала.

— Они ведь были лучше, Кинг, — взахлёб повторяла Гестия, когда он осторожно прижал её к плечу. — Лучше меня. Умелее, опытнее, у них столько всего было, а я жива… А их — нет.

— Никто не должен умирать, Гес, — тихо проговорил тот. — Никто.

— Мне кажется, — продолжил он, совсем утыкаясь ей в макушку, — что они были просто смелее меня. Не знаю. И никогда не узнаю. Прости меня, Гес.

И поцеловал её — аккуратно, по-кингслевски сосредоточенно.

— Кинг, — она отмерла, наконец, и потянулась к нему, приподнимаясь на цыпочках. — Спасибо, что остался жив.