Фандом: Дозоры Лукьяненко. Разрыв отношений.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 12475
Нужно что-то сделать, открыть глаза, может, выдавить из себя пару слов, но инстинктивный страх выпустить Завулона из рук слишком силен.
Артур пошевелился, и Антон автоматически сжал руки вокруг него, но момент упущен: Завулон, резко отстранившись, встал.
И Антону пришлось открыть глаза.
Они оба выглядели так, словно прошли через воронку Инферно. Лохмотьями свисающая разорванная одежда Завулона, его тело, покрытое синяками, ссадинами, укусами и засосами. Губы распухшие и кровоточащие. Но главное — глаза. Непроницаемые. Серые, холодные скалы.
У Антона вид не лучше. Если не хуже. Те же ссадины на теле, синяки, небольшие кровоточащие ранки и сперма — его и Завулона.
В комнате полный бардак, ковер в пятнах…
Абсолютная иллюстрация конца.
Опустошение.
Завулон сверлил его взглядом, глядя сверху вниз.
Затем, хмыкнув, хрипло произнес:
— Да, Городецкий…
От саркастичного и холодноватого тона Антону хотелось сжаться в тугой комок. Смотреть на лицо Артура трудно. Невозможно.
— Мне всегда казалась странной тяга к трагедии, которая заложена в вас, Светлых. Думал, мы все решили. Но тебе понадобился Большой Финал. Мог бы иначе намекнуть. Ну да ладно, что теперь об этом говорить.
— Я… — начал Антон, просто чтобы прервать поток невероятных, жгучих слов, которые словно кислота растворяют его.
— Люблю? — бесстрастно подсказал Завулон. Это прозвучало как издевка. Но Антон так опустошён, что уже не в состоянии различать подтексты, даже такие очевидные.
Завулон смотрел на Городецкого, стараясь прийти в себя от фортеля, который выкинул Светлый придурок. Он не мог просто отпустить, ему обязательно нужно было устроить драму. Испортить все планы, идеи, уверенность… Он не ожидал такого от Антона. Думал, что они все выяснили и обойдутся без отвратительных и некрасивых истерических сцен. Но нет. Завулон смотрел на Городецкого с холодной яростью.
Он должен уйти. Освободиться. Нельзя позволить Антону сломить его. Снова нарушить планы. Сейчас он захлестнул его драйвом, но надолго ли все это? Через неделю, месяц, год все снова вернется к прежнему. Он превратится в ручного кастрированного кота. Скука засосет его, а он даже не будет в состоянии осознать это, ибо для него подобное станет вариантом нормы.
И эта ненормальная, удушающая любовь Антона, которая словно Кот Шредингера на его шее. Требовательная, обязывающая. Глобальная ответственность, коих и так при его статусе и должности предостаточно.
Нет. Хватит.
— Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша.
Он хотел сказать это жестко, хлестко, саркастично. Но вышло иначе. Слишком мягко, словно он извинялся.
Абсурд. Пора уходить. Не так он хотел попрощаться.
Но, кажется, он все же добился своей цели. От фразы ли, или от тона, но Городецкий дернулся так, словно в него швырнули заклинанием. Его и без того широко открытые глаза потемнели от боли. Сверкающие и безжизненные, как стекляшка. Он хрипло выдохнул, закрыл глаза и отвернулся.
Завулон резко развернулся и вышел из комнаты.
Антон приземлился прямо на скалы.
Артур пошевелился, и Антон автоматически сжал руки вокруг него, но момент упущен: Завулон, резко отстранившись, встал.
И Антону пришлось открыть глаза.
Они оба выглядели так, словно прошли через воронку Инферно. Лохмотьями свисающая разорванная одежда Завулона, его тело, покрытое синяками, ссадинами, укусами и засосами. Губы распухшие и кровоточащие. Но главное — глаза. Непроницаемые. Серые, холодные скалы.
У Антона вид не лучше. Если не хуже. Те же ссадины на теле, синяки, небольшие кровоточащие ранки и сперма — его и Завулона.
В комнате полный бардак, ковер в пятнах…
Абсолютная иллюстрация конца.
Опустошение.
Завулон сверлил его взглядом, глядя сверху вниз.
Затем, хмыкнув, хрипло произнес:
— Да, Городецкий…
От саркастичного и холодноватого тона Антону хотелось сжаться в тугой комок. Смотреть на лицо Артура трудно. Невозможно.
— Мне всегда казалась странной тяга к трагедии, которая заложена в вас, Светлых. Думал, мы все решили. Но тебе понадобился Большой Финал. Мог бы иначе намекнуть. Ну да ладно, что теперь об этом говорить.
— Я… — начал Антон, просто чтобы прервать поток невероятных, жгучих слов, которые словно кислота растворяют его.
— Люблю? — бесстрастно подсказал Завулон. Это прозвучало как издевка. Но Антон так опустошён, что уже не в состоянии различать подтексты, даже такие очевидные.
Завулон смотрел на Городецкого, стараясь прийти в себя от фортеля, который выкинул Светлый придурок. Он не мог просто отпустить, ему обязательно нужно было устроить драму. Испортить все планы, идеи, уверенность… Он не ожидал такого от Антона. Думал, что они все выяснили и обойдутся без отвратительных и некрасивых истерических сцен. Но нет. Завулон смотрел на Городецкого с холодной яростью.
Он должен уйти. Освободиться. Нельзя позволить Антону сломить его. Снова нарушить планы. Сейчас он захлестнул его драйвом, но надолго ли все это? Через неделю, месяц, год все снова вернется к прежнему. Он превратится в ручного кастрированного кота. Скука засосет его, а он даже не будет в состоянии осознать это, ибо для него подобное станет вариантом нормы.
И эта ненормальная, удушающая любовь Антона, которая словно Кот Шредингера на его шее. Требовательная, обязывающая. Глобальная ответственность, коих и так при его статусе и должности предостаточно.
Нет. Хватит.
— Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша.
Он хотел сказать это жестко, хлестко, саркастично. Но вышло иначе. Слишком мягко, словно он извинялся.
Абсурд. Пора уходить. Не так он хотел попрощаться.
Но, кажется, он все же добился своей цели. От фразы ли, или от тона, но Городецкий дернулся так, словно в него швырнули заклинанием. Его и без того широко открытые глаза потемнели от боли. Сверкающие и безжизненные, как стекляшка. Он хрипло выдохнул, закрыл глаза и отвернулся.
Завулон резко развернулся и вышел из комнаты.
Антон приземлился прямо на скалы.
Страница 5 из 5
