Фандом: Дозоры Лукьяненко. Разрыв отношений.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 12474
Через стыд. Через гордость.
Потому что без него — пустота.
Как, как облачить эту невероятную нужду в слова? Как объяснить необходимость дышать?!
Яростные, больше похожие на борьбу объятия продолжались. Антон пытался выплеснуть на Завулона все то, что копилось в нем последнюю неделю, осевшее в душе мертвым грузом и подавляемое шоком.
Все что угодно и как угодно. Только бы не ничего. Потому что у пустоты нет грани, нет предела. В ней можно раствориться, как в Сумраке. Навечно.
Поэтому родилось безумное желание наказать Артура за абсурдное решение оставить его. Сломать, смять до состояния снежка, который он прижмет к себе. Снежок растает, и обжигающе холодная талая вода потечет по его груди и впитается. И он останется с ним навсегда.
Дерганные, жесткие движения рук, зубов и губ, оставившие на теле Завулона следы, прекратились так же резко, как и начались. Антон тяжело, с хрипом дышал, пульс бился прямо в висках, оглушая и практически ослепляя.
Он едва не изнасиловал его.
О Боже. Боже.
Антон не был истово верующим. Даже просто верующим не был. Но сейчас он нуждался в том, чтоб обратиться еще хоть к кому-нибудь, кроме себя самого, потому что себе он не доверял.
Эта одуряющая жажда едва не свела его с ума. Он прижимал к себе худощавое, жилистое тело, одеревеневшее под ним, и ощущал, как вокруг него смыкается пустота. Это уже случилось. Завулон, как и предупредил, ушел неделю назад, и то, что Антон пытается насильно его вернуть, просто идиотизм. Ребячество. Абсолютная и потрясающая хуйня.
— Артур… Я не могу. Не могу отпустить тебя. Не могу.
Его трясло. Он все прижимал и прижимал застывшее, словно изваяние, тело Завулона, зарываясь лицом в его шею, не в силах поднять голову и посмотреть в глаза. Потому что он знал, что увидит в них.
Серые, холодные, острые глыбы. Скалы, о которые он разобьется.
Он прыгнул на них полвека назад. И теперь, кажется, наконец долетит.
Сейчас он лежал на руинах своего мира, разбитый, искореженный, истекающий кровью, и единственное, чего он хочет — этого мужчину, который, словно скульптура, застыл под ним.
Он вжался лицом в шею Завулона, затем несмело провел по его плечам холодными руками. Они, будто руки манекена, словно и не принадлежат ему вовсе. Чужие. Пластмассовые.
Он шумно выдохнул и коснулся пересохшим ртом груди любовника, спускаясь к животу, все еще не глядя ему в лицо.
— Артур… Артур…
Судорожный всхлип не дал ему продолжить.
Это не может быть концом.
Пожалуйста. Еще хотя бы раз.
Антон не понял, произнес ли он это вслух, потому что просьба засела внутри, наполнила сердце, перекрыла бешеный стук пульса в ушах.
Он лихорадочно дернул брюки Завулона и практически не слышал резкого звука рвущейся дорогой ткани.
Наконец Артур пошевелился. Антон почувствовал его руки на своих плечах, потом мгновение, и он оказывается лежащим на ковре. Завулон навис над ним, и Городецкий закрыл глаза.
Он знал, что вырвал, выгрыз себе еще один раз.
Один миг.
Это то, что случалось миллион раз за все прошедшие годы.
Он ощутил возбуждение Завулона, которое тот излучал, словно электромагнитные волны. Напряжение. Жар.
Он так этого хотел. Так жаждал.
Завулон не слишком нежничал, но это ничего. Пусть так. Тем более он все еще ощущал солоноватый привкус крови Артура на своих губах. Они квиты.
Руки любовника жесткие и настойчивые. Он сминал его, покусывал, припечатывал губами, и Антон чувствовал жар, поглощающий его. Вот так, вот так. Он извивался, неистово прижимая к себе Завулона, закусывая опухшие и истерзанные губы. Он мучительно застонал, когда Завулон ворвался в него, наслаждение смешалось с болью, сводя с ума. Одинаково острые. Невыносимые.
Антон зажмурился до белых вспышек в глазах.
Тяжелое, хриплое дыхание Артура и его жалящие, жесткие поцелуи, резкие толчки и упорное молчание. Он не сказал ни слова с того момента, как Антон вошел в комнату.
Антона подбрасывало снова и снова, одна рука соскользнула со спины любовника, падая на ковер. Он резко дернул ею, не замечая, что на ладони остаются ссадины оттого, что он безостановочно водил ею по ковру, сдирая кожу.
Это все неважно. Ничто не важно, кроме Завулона и чувственного дурмана — оглушительного и отчаянного. Пот катился по вискам, смешиваясь со слезами. Сумасшедшая пульсация внутри взорвалась ярким финалом, и Антон хрипло вскрикнул, едва не давясь, обдирая пересохшее горло колючим стоном.
Это боль и наслаждение. Справедливая плата за жизнь и любовь к Темному магу. Всетемнейшему.
Он ничего не соображал, голова кружилась, он терялся, тонул в ощущениях.
Мучительно.
Свинцовая тяжесть накатила, он опустошён.
Потому что без него — пустота.
Как, как облачить эту невероятную нужду в слова? Как объяснить необходимость дышать?!
Яростные, больше похожие на борьбу объятия продолжались. Антон пытался выплеснуть на Завулона все то, что копилось в нем последнюю неделю, осевшее в душе мертвым грузом и подавляемое шоком.
Все что угодно и как угодно. Только бы не ничего. Потому что у пустоты нет грани, нет предела. В ней можно раствориться, как в Сумраке. Навечно.
Поэтому родилось безумное желание наказать Артура за абсурдное решение оставить его. Сломать, смять до состояния снежка, который он прижмет к себе. Снежок растает, и обжигающе холодная талая вода потечет по его груди и впитается. И он останется с ним навсегда.
Дерганные, жесткие движения рук, зубов и губ, оставившие на теле Завулона следы, прекратились так же резко, как и начались. Антон тяжело, с хрипом дышал, пульс бился прямо в висках, оглушая и практически ослепляя.
Он едва не изнасиловал его.
О Боже. Боже.
Антон не был истово верующим. Даже просто верующим не был. Но сейчас он нуждался в том, чтоб обратиться еще хоть к кому-нибудь, кроме себя самого, потому что себе он не доверял.
Эта одуряющая жажда едва не свела его с ума. Он прижимал к себе худощавое, жилистое тело, одеревеневшее под ним, и ощущал, как вокруг него смыкается пустота. Это уже случилось. Завулон, как и предупредил, ушел неделю назад, и то, что Антон пытается насильно его вернуть, просто идиотизм. Ребячество. Абсолютная и потрясающая хуйня.
— Артур… Я не могу. Не могу отпустить тебя. Не могу.
Его трясло. Он все прижимал и прижимал застывшее, словно изваяние, тело Завулона, зарываясь лицом в его шею, не в силах поднять голову и посмотреть в глаза. Потому что он знал, что увидит в них.
Серые, холодные, острые глыбы. Скалы, о которые он разобьется.
Он прыгнул на них полвека назад. И теперь, кажется, наконец долетит.
Сейчас он лежал на руинах своего мира, разбитый, искореженный, истекающий кровью, и единственное, чего он хочет — этого мужчину, который, словно скульптура, застыл под ним.
Он вжался лицом в шею Завулона, затем несмело провел по его плечам холодными руками. Они, будто руки манекена, словно и не принадлежат ему вовсе. Чужие. Пластмассовые.
Он шумно выдохнул и коснулся пересохшим ртом груди любовника, спускаясь к животу, все еще не глядя ему в лицо.
— Артур… Артур…
Судорожный всхлип не дал ему продолжить.
Это не может быть концом.
Пожалуйста. Еще хотя бы раз.
Антон не понял, произнес ли он это вслух, потому что просьба засела внутри, наполнила сердце, перекрыла бешеный стук пульса в ушах.
Он лихорадочно дернул брюки Завулона и практически не слышал резкого звука рвущейся дорогой ткани.
Наконец Артур пошевелился. Антон почувствовал его руки на своих плечах, потом мгновение, и он оказывается лежащим на ковре. Завулон навис над ним, и Городецкий закрыл глаза.
Он знал, что вырвал, выгрыз себе еще один раз.
Один миг.
Это то, что случалось миллион раз за все прошедшие годы.
Он ощутил возбуждение Завулона, которое тот излучал, словно электромагнитные волны. Напряжение. Жар.
Он так этого хотел. Так жаждал.
Завулон не слишком нежничал, но это ничего. Пусть так. Тем более он все еще ощущал солоноватый привкус крови Артура на своих губах. Они квиты.
Руки любовника жесткие и настойчивые. Он сминал его, покусывал, припечатывал губами, и Антон чувствовал жар, поглощающий его. Вот так, вот так. Он извивался, неистово прижимая к себе Завулона, закусывая опухшие и истерзанные губы. Он мучительно застонал, когда Завулон ворвался в него, наслаждение смешалось с болью, сводя с ума. Одинаково острые. Невыносимые.
Антон зажмурился до белых вспышек в глазах.
Тяжелое, хриплое дыхание Артура и его жалящие, жесткие поцелуи, резкие толчки и упорное молчание. Он не сказал ни слова с того момента, как Антон вошел в комнату.
Антона подбрасывало снова и снова, одна рука соскользнула со спины любовника, падая на ковер. Он резко дернул ею, не замечая, что на ладони остаются ссадины оттого, что он безостановочно водил ею по ковру, сдирая кожу.
Это все неважно. Ничто не важно, кроме Завулона и чувственного дурмана — оглушительного и отчаянного. Пот катился по вискам, смешиваясь со слезами. Сумасшедшая пульсация внутри взорвалась ярким финалом, и Антон хрипло вскрикнул, едва не давясь, обдирая пересохшее горло колючим стоном.
Это боль и наслаждение. Справедливая плата за жизнь и любовь к Темному магу. Всетемнейшему.
Он ничего не соображал, голова кружилась, он терялся, тонул в ощущениях.
Мучительно.
Свинцовая тяжесть накатила, он опустошён.
Страница 4 из 5
