Фандом: Дозоры Лукьяненко. Разрыв отношений.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 12473
Не один ведь день прожили вместе. Но эта досада была столь мимолетной, что спустя миг Всетемнейший забыл о ней.
Он купил себе новую квартиру неподалеку от резиденции Дневного Дозора, расположившейся в самом сердце Москвы. Раньше его раздражал гул города, который никогда не спал, бешеные эманации людских эмоций, витающие в воздухе и время от времени колеблющие Сумрак, так что прежняя квартира располагалась настолько далеко от центра, насколько это было возможно, чтобы не замарать реноме жильем на отшибе, не достойном главы Дневного Дозора.
Тогда ему хотелось уединения и уюта.
И он нашел Городецкого, который дал ему это в избытке. Тихие вечера, упорядоченность и идиллия. Конечно, временами происходили вспышки, но это была лишь тень того, что случалось, когда Завулон только решил прибрать к рукам талантливого ученика Гесера.
Антон умел его удивлять, радовать, раздражать и возбуждать. Так было целых полвека. На самом деле, для Завулона, который больше десяти лет не мог ни с кем ужиться, достаточно приличный срок.
Но и это в конце концов наскучило. Ему стало казаться, что Антон прирос к нему, стал частью его. Все вокруг носило его отпечаток — квартира, машина, даже офис, — всюду находились какие-то вещи Светлого или что-то напоминающее о его присутствии в жизни Завулона. Все его окружение привыкло и ассоциировало главу Дневного Дозора с Городецким.
Он был везде. В вещах и мыслях.
И Завулону стало трудно дышать. Казалось, что эта связь поглотила его, и это было неправильно. Он — Великий Темный маг. Пора встряхнуться.
Он не любил Антона, ибо в принципе не способен на это чувство в том классическом понимании, которым наделяют его люди. Антон стал привычкой. Потом приобрел черты дурной привычки.
А от дурных привычек нужно избавляться, если дорожишь собой.
А он дорожил.
Светлый же был идеалистом и максималистом. Правда, максимализм потускнел с годами, прожитыми рядом с ним. Но он ощущал его в Антоне где-то там, в глубине его светлой сущности, как дурацкое стремление к геройству, как обычный для него идиотизм категоричных заявлений, сейчас, однако, принявший более грубую форму.
Не пущу. Мое.
Как ребенок, ей-Мерлин. Хотя, по сути, рядом с ним и был сущий младенец.
И этот младенец сейчас пускал ему кровь, вгрызаясь в него, как бешеный зверь.
Завулон почувствовал, как в нем поднимается возбуждение.
— Ты никуда не пойдешь! — прорычал Антон. — Ты не оставишь меня!
— Г… — прохрипел Завулон, пытаясь обуздать взбесившегося любовника.
— Не уйдешь, блять!
Он кусал его, сжимая тело до синяков с необузданной яростью. Этот сумасшедший порыв все больше заводил Всетемнейшего.
— Нет, нет! Ты, проклятый, бесчувственный ублюдок! Ты никуда не уйдешь!
И Завулон решил посмотреть, что произойдет. Конечно, при желании он скрутил бы Антона в два счета.
Едва Антон почувствовал, что сопротивление немного ослабло, он принялся покрывать лицо Артура бешеными, беспорядочными поцелуями, горькими и отчаянными. Рванул ворот светлой рубашки, обнажив шею любовника. Пуговицы разлетелись, бесшумно упав на светлый ковер, на котором они боролись.
Жгучая, опаляющая нутро тоска разлилась в груди Антона. Все те дни, что он провел в пустой постели, тупо пялясь в потолок, оглушенный пустотой и невозможностью выдавить из себя ни единой эмоции, но краем сознания отмечая этот вакуум. Везде. Во всем. Сейчас эти подавленные чувства выворачивали наизнанку Городецкого.
Он не сможет жить без него. Нельзя выжить с половиной тела. Можно жить без почки. С частью печени. Можно сдать кровь. Много крови. Но с половиной сердца нельзя.
Так уж вышло, что понемногу, тихо и незаметно, Завулон впитывался в сущность Антона, заполнив его полностью. Он чувствовал его внутри себя. Он изменился. Стал циничнее, жестче. Тьмы в его Свете прибавилось, что не могло не раздражать Гесера. Но он все равно оставался Светлым. Чуть более неправильным, чем раньше.
Если яд понемногу вливать в организм, то в конечном итоге тело воспринимает его как норму. И погибает, лишившись очередной дозы. Особенно если все происходит так резко. Такая себе абстиненция морфинного генеза.
Нужно коснуться его опять. Нужно погрузиться в него, чтобы удостовериться, что Завулон все еще с ним. В нем.
И никуда не уйдет. Не уйдет.
Антон покрывал знакомое до последней пяди тело жесткими ласками, грубо, рвано, хаотично. И почувствовал, что Завулон отзывается.
И словно две стихии столкнулись в Антоне яркими всполохами, ослепляя и оглушая: кроваво красная пелена гнева и ослепительная, белоснежная резь боли и отчаяния.
Подчинить. Разорвать его на куски. Тогда никуда не денется.
Умолять. Еще один день. Еще пару минут рядом. Удержать, любым способом.
Переступить. Через боль.
Он купил себе новую квартиру неподалеку от резиденции Дневного Дозора, расположившейся в самом сердце Москвы. Раньше его раздражал гул города, который никогда не спал, бешеные эманации людских эмоций, витающие в воздухе и время от времени колеблющие Сумрак, так что прежняя квартира располагалась настолько далеко от центра, насколько это было возможно, чтобы не замарать реноме жильем на отшибе, не достойном главы Дневного Дозора.
Тогда ему хотелось уединения и уюта.
И он нашел Городецкого, который дал ему это в избытке. Тихие вечера, упорядоченность и идиллия. Конечно, временами происходили вспышки, но это была лишь тень того, что случалось, когда Завулон только решил прибрать к рукам талантливого ученика Гесера.
Антон умел его удивлять, радовать, раздражать и возбуждать. Так было целых полвека. На самом деле, для Завулона, который больше десяти лет не мог ни с кем ужиться, достаточно приличный срок.
Но и это в конце концов наскучило. Ему стало казаться, что Антон прирос к нему, стал частью его. Все вокруг носило его отпечаток — квартира, машина, даже офис, — всюду находились какие-то вещи Светлого или что-то напоминающее о его присутствии в жизни Завулона. Все его окружение привыкло и ассоциировало главу Дневного Дозора с Городецким.
Он был везде. В вещах и мыслях.
И Завулону стало трудно дышать. Казалось, что эта связь поглотила его, и это было неправильно. Он — Великий Темный маг. Пора встряхнуться.
Он не любил Антона, ибо в принципе не способен на это чувство в том классическом понимании, которым наделяют его люди. Антон стал привычкой. Потом приобрел черты дурной привычки.
А от дурных привычек нужно избавляться, если дорожишь собой.
А он дорожил.
Светлый же был идеалистом и максималистом. Правда, максимализм потускнел с годами, прожитыми рядом с ним. Но он ощущал его в Антоне где-то там, в глубине его светлой сущности, как дурацкое стремление к геройству, как обычный для него идиотизм категоричных заявлений, сейчас, однако, принявший более грубую форму.
Не пущу. Мое.
Как ребенок, ей-Мерлин. Хотя, по сути, рядом с ним и был сущий младенец.
И этот младенец сейчас пускал ему кровь, вгрызаясь в него, как бешеный зверь.
Завулон почувствовал, как в нем поднимается возбуждение.
— Ты никуда не пойдешь! — прорычал Антон. — Ты не оставишь меня!
— Г… — прохрипел Завулон, пытаясь обуздать взбесившегося любовника.
— Не уйдешь, блять!
Он кусал его, сжимая тело до синяков с необузданной яростью. Этот сумасшедший порыв все больше заводил Всетемнейшего.
— Нет, нет! Ты, проклятый, бесчувственный ублюдок! Ты никуда не уйдешь!
И Завулон решил посмотреть, что произойдет. Конечно, при желании он скрутил бы Антона в два счета.
Едва Антон почувствовал, что сопротивление немного ослабло, он принялся покрывать лицо Артура бешеными, беспорядочными поцелуями, горькими и отчаянными. Рванул ворот светлой рубашки, обнажив шею любовника. Пуговицы разлетелись, бесшумно упав на светлый ковер, на котором они боролись.
Жгучая, опаляющая нутро тоска разлилась в груди Антона. Все те дни, что он провел в пустой постели, тупо пялясь в потолок, оглушенный пустотой и невозможностью выдавить из себя ни единой эмоции, но краем сознания отмечая этот вакуум. Везде. Во всем. Сейчас эти подавленные чувства выворачивали наизнанку Городецкого.
Он не сможет жить без него. Нельзя выжить с половиной тела. Можно жить без почки. С частью печени. Можно сдать кровь. Много крови. Но с половиной сердца нельзя.
Так уж вышло, что понемногу, тихо и незаметно, Завулон впитывался в сущность Антона, заполнив его полностью. Он чувствовал его внутри себя. Он изменился. Стал циничнее, жестче. Тьмы в его Свете прибавилось, что не могло не раздражать Гесера. Но он все равно оставался Светлым. Чуть более неправильным, чем раньше.
Если яд понемногу вливать в организм, то в конечном итоге тело воспринимает его как норму. И погибает, лишившись очередной дозы. Особенно если все происходит так резко. Такая себе абстиненция морфинного генеза.
Нужно коснуться его опять. Нужно погрузиться в него, чтобы удостовериться, что Завулон все еще с ним. В нем.
И никуда не уйдет. Не уйдет.
Антон покрывал знакомое до последней пяди тело жесткими ласками, грубо, рвано, хаотично. И почувствовал, что Завулон отзывается.
И словно две стихии столкнулись в Антоне яркими всполохами, ослепляя и оглушая: кроваво красная пелена гнева и ослепительная, белоснежная резь боли и отчаяния.
Подчинить. Разорвать его на куски. Тогда никуда не денется.
Умолять. Еще один день. Еще пару минут рядом. Удержать, любым способом.
Переступить. Через боль.
Страница 3 из 5
