Фандом: Дозоры Лукьяненко. Разрыв отношений.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 12468
Он питал ее своими чувствами пятьдесят гребаных лет, но камень — всегда камень. Он может меняться, повинуясь резцу скульптора, но никогда не станет живой плотью.
Антон встал из-за стола и пошел в спальню, где Завулон спокойно перебирал какие-то магические побрякушки, стоя возле своего шкафа. Он слышал, как Антон зашел в комнату и замер в дверном проеме, но даже головы не повернул.
Городецкий смотрел на него не мигая. В глазах начало щипать, потом резать, но он все же не мог заставить себя моргнуть. Будто боясь, что если он сделает это, Артур немедленно исчезнет.
С того момента, как Завулон заявил ему о своих намерениях глобального изменения жизни, прошла неделя. Он помнил свой шок.
50. И этот ноль, словно сфера, замкнул его в себе, отрезая от эмоций. Ни к нему, ни из него ничего не проникнет. Антон как-то отстраненно замечал изменения, происходящие вокруг, — вот приехали какие-то завулоновские шавки, которые перевозили вещи, такие любимые и дорогие Артуру, на новое место жительства главы Дневного Дозора.
Новая квартира. Новая жизнь.
Завулон оставил прежнее жилье Антону. Самому Городецкому нахер не нужны были все эти пять комнат, сияющих идеальным, роскошным интерьером. Но он продал свою крохотную квартиру давным-давно, еще тогда, в прошлой, казалось бы, жизни. До Завулона.
Исчезали из квартиры вещи. А их хозяин исчез еще раньше. Он стал появляться все реже, практически перестав общаться с Антоном после того разговора. Ведь ранее все спокойно и логично уже объяснил. И казалось, остался доволен сдержанной реакцией Антона, будто так и должно было быть. Ну прожили каких-то полвека вместе. Теперь решили разойтись. Он решил. Они не обменялись с тех пор и полусотней слов.
Пятьдесят лет вместе — и не набралось даже пятидесяти слов.
Но теперь, когда пришел тот самый, последний, день, в голове Городецкого будто раздался звон трескающейся, а затем разбивающейся сферы отстраненности, вызванной шоком.
Он уходит. Это — все. Конец. Больше не будет ощущения худощавого, теплого тела под боком темными ночами. Не будет вечерних посиделок на кухне и уютных ужинов, приготовленных Артуром. Не будет совместных отпусков и историй, рассказанных с улыбкой и легким сарказмом. Аромата кофе по утрам и негромкой классической музыки с подпевающим себе под нос, задумавшимся о чем-то своем, наверняка важном и глобальном, Завулоном.
Не будет нежности и страсти, заставляющей глотать воздух огромными порциями, когда сжимаешь в кулак простыни и зарываешься горящим от наслаждения лицом в подушку, кусая губы и ощущая внутри себя движения Артура, чувствуя его каждой клеткой своего тела, впитывая каждой порой.
Не будет. Больше. Ничего.
Эта ослепительная истина взорвалась перед его глазами, словно бомба. Его затрясло.
Нет. Нет. Он не может уйти. Не может.
Вероятно, Завулон все же почувствовал что-то, исходящее от Антона, потому что повернулся в его сторону, недоуменно нахмурившись. Он открыл рот, чтобы, наверное, сказать что-то, когда Антон резко сорвался и подскочил к нему, мертвой хваткой вцепившись в лацканы идеально отглаженного и баснословно дорогого пиджака Завулона. Тот опешил и на мгновение замер, и этой заминки хватило Городецкому, чтобы швырнуть любовника к шкафу и накрыть своим телом. Сквозь бушующие вспышки в голове, там, на самом краю сознания, мелькнуло видение его собственного, искаженного безумными, противоречивыми чувствами лица, отразившегося в зеркальной глади дверцы шкафа. Эмоций было так много, что они, накладываемые одна на другую, почти изуродовали его лицо, в обычном состоянии такое милое и симпатичное. Вежливый мужчина с благородными чертами исчез. Вместо него появился неуравновешенный психопат, с перекошенной от животного ужаса физиономией.
Нет. Нет. Он не может уйти. Как это возможно? Как можно лишиться этого тела, этого запаха, этого дыхания?!
Антон впился губами в рот Завулона, терзая его жестким, беспорядочным поцелуем. Во рту появился солоноватый вкус крови, только он не мог понять, чья она — Артура или его собственная. Сердце бешено колотилось, в глазах плыло.
Нет. Не отпущу.
Когда первые секунды шока прошли, Завулон пришел в себя и стал вырываться. Они упали на мягкий ковер спальни, сцепившись, как два зверя. Один пытался выгрызть себе право на свободу, а другой — удержать, чтобы выжить.
Завулон не ожидал подобного от тихого, привычного, уравновешенного Антоши. Откуда такое бешенное отчаяние, эта злость? Когда он сообщил ему о своем решении, Городецкий, казалось, воспринял все спокойно. Что и следовало ожидать, учитывая удушающую скуку, которая поселилась между ними в последнее время. Эта скука убивала. Поэтому подобное решение должно было устроить обоих. Лишь на долю секунды в Завулоне мелькнуло сожаление и досада, что Городецкий так невозмутим, ведь очень хотелось хоть какого-то всплеска.
Антон встал из-за стола и пошел в спальню, где Завулон спокойно перебирал какие-то магические побрякушки, стоя возле своего шкафа. Он слышал, как Антон зашел в комнату и замер в дверном проеме, но даже головы не повернул.
Городецкий смотрел на него не мигая. В глазах начало щипать, потом резать, но он все же не мог заставить себя моргнуть. Будто боясь, что если он сделает это, Артур немедленно исчезнет.
С того момента, как Завулон заявил ему о своих намерениях глобального изменения жизни, прошла неделя. Он помнил свой шок.
50. И этот ноль, словно сфера, замкнул его в себе, отрезая от эмоций. Ни к нему, ни из него ничего не проникнет. Антон как-то отстраненно замечал изменения, происходящие вокруг, — вот приехали какие-то завулоновские шавки, которые перевозили вещи, такие любимые и дорогие Артуру, на новое место жительства главы Дневного Дозора.
Новая квартира. Новая жизнь.
Завулон оставил прежнее жилье Антону. Самому Городецкому нахер не нужны были все эти пять комнат, сияющих идеальным, роскошным интерьером. Но он продал свою крохотную квартиру давным-давно, еще тогда, в прошлой, казалось бы, жизни. До Завулона.
Исчезали из квартиры вещи. А их хозяин исчез еще раньше. Он стал появляться все реже, практически перестав общаться с Антоном после того разговора. Ведь ранее все спокойно и логично уже объяснил. И казалось, остался доволен сдержанной реакцией Антона, будто так и должно было быть. Ну прожили каких-то полвека вместе. Теперь решили разойтись. Он решил. Они не обменялись с тех пор и полусотней слов.
Пятьдесят лет вместе — и не набралось даже пятидесяти слов.
Но теперь, когда пришел тот самый, последний, день, в голове Городецкого будто раздался звон трескающейся, а затем разбивающейся сферы отстраненности, вызванной шоком.
Он уходит. Это — все. Конец. Больше не будет ощущения худощавого, теплого тела под боком темными ночами. Не будет вечерних посиделок на кухне и уютных ужинов, приготовленных Артуром. Не будет совместных отпусков и историй, рассказанных с улыбкой и легким сарказмом. Аромата кофе по утрам и негромкой классической музыки с подпевающим себе под нос, задумавшимся о чем-то своем, наверняка важном и глобальном, Завулоном.
Не будет нежности и страсти, заставляющей глотать воздух огромными порциями, когда сжимаешь в кулак простыни и зарываешься горящим от наслаждения лицом в подушку, кусая губы и ощущая внутри себя движения Артура, чувствуя его каждой клеткой своего тела, впитывая каждой порой.
Не будет. Больше. Ничего.
Эта ослепительная истина взорвалась перед его глазами, словно бомба. Его затрясло.
Нет. Нет. Он не может уйти. Не может.
Вероятно, Завулон все же почувствовал что-то, исходящее от Антона, потому что повернулся в его сторону, недоуменно нахмурившись. Он открыл рот, чтобы, наверное, сказать что-то, когда Антон резко сорвался и подскочил к нему, мертвой хваткой вцепившись в лацканы идеально отглаженного и баснословно дорогого пиджака Завулона. Тот опешил и на мгновение замер, и этой заминки хватило Городецкому, чтобы швырнуть любовника к шкафу и накрыть своим телом. Сквозь бушующие вспышки в голове, там, на самом краю сознания, мелькнуло видение его собственного, искаженного безумными, противоречивыми чувствами лица, отразившегося в зеркальной глади дверцы шкафа. Эмоций было так много, что они, накладываемые одна на другую, почти изуродовали его лицо, в обычном состоянии такое милое и симпатичное. Вежливый мужчина с благородными чертами исчез. Вместо него появился неуравновешенный психопат, с перекошенной от животного ужаса физиономией.
Нет. Нет. Он не может уйти. Как это возможно? Как можно лишиться этого тела, этого запаха, этого дыхания?!
Антон впился губами в рот Завулона, терзая его жестким, беспорядочным поцелуем. Во рту появился солоноватый вкус крови, только он не мог понять, чья она — Артура или его собственная. Сердце бешено колотилось, в глазах плыло.
Нет. Не отпущу.
Когда первые секунды шока прошли, Завулон пришел в себя и стал вырываться. Они упали на мягкий ковер спальни, сцепившись, как два зверя. Один пытался выгрызть себе право на свободу, а другой — удержать, чтобы выжить.
Завулон не ожидал подобного от тихого, привычного, уравновешенного Антоши. Откуда такое бешенное отчаяние, эта злость? Когда он сообщил ему о своем решении, Городецкий, казалось, воспринял все спокойно. Что и следовало ожидать, учитывая удушающую скуку, которая поселилась между ними в последнее время. Эта скука убивала. Поэтому подобное решение должно было устроить обоих. Лишь на долю секунды в Завулоне мелькнуло сожаление и досада, что Городецкий так невозмутим, ведь очень хотелось хоть какого-то всплеска.
Страница 2 из 5
