История одной смерти

Родольфус Лестрейндж, хмурясь, смотрит на часы. Их стрелки показывают половину третьего ночи — а его брата всё ещё нет. Не то чтобы Родольфус считал, что Рабастан обязан ночевать дома — тому уже двадцать три, и требовать подобного было бы дико. Но между братьями существует негласная договорённость всегда предупреждать друг друга — лично, или же через эльфов — о планах на ночь. Потому что в Британии идёт уже настоящая война, и Тёмный Лорд всё больше увлекается совершенно ненужными, по мнению мрачнеющего всё больше и больше Родольфуса, акциями устрашения, на которые чаще и чаще отправляет свой ближний круг. И хотя на эту ночь ничего подобного, вроде бы, не планировалось, Родольфуса неожиданное отсутствие брата тревожит — настолько, что он не ложится и часов до двух продолжает работать, но потом беспокойство становится слишком сильным, мешая сосредоточиться, и он, оставив дела, просто бродит по замку, смотрит в окна на залитое почти полной луной море, и просто ждёт, мучаясь от плохого предчувствия.

Рабастан появляется почти в четыре утра — не аппарирует, а просто выходит из камина в главном зале как раз тогда, когда Родольфус в сотый, наверное, раз за ночь мерит его шагами. Едва ступив на пол, Рабастан пошатывается, спотыкается и почти падает, но Родольфус успевает его удержать, просто подхватив заклинанием — сам он пока слишком для этого далеко. Рабастан вскрикивает, словно от боли, и отшатывается, и быстро идущий к нему Родольфус понимает, что, во-первых, тот явно нетрезв, а во-вторых, держит на руках что-то, что прижимает к себе и явно не собирается отпускать.

— Рэба! — недовольно и раздражённо говорит Родольфус, подходя к брату. — Сложно было предупредить?

Тот глядит на него странно, настороженно и испуганно, а когда Родольфус делает последний шаг, чтобы взять его за плечо, вновь отшатывается и, крепко прижимая к себе свою ношу, говорит резко и агрессивно:

— Не трогай его!

— Я не трогаю, — мгновенно меняя тон, мягко говорит Родольфус, которого реакция брата, на самом деле, и озадачивает, и тревожит. Никогда ещё он не видел у Рабастана такого выражения лица — и никогда тот от него не шарахался. Вообще никогда — Родольфус до сих пор просто не мог представить себе ситуацию, в которой это возможно. Да и спиртным от его брата почти не пахнет…

— Он останется тут! — требовательно говорит Рабастан, отступая ещё на шаг. — И я не дам тебе его трогать!

— Конечно, останется, — голос Родольфуса звучит мягко и успокаивающе, а на лице появляется ласковое и почти нежное выражение, хотя на самом деле он почти что испуган. Рабастан не похож сейчас сам на себя, и те объяснения, что приходят Родольфусу в голову, ему совершенно не нравятся. — Я не буду трогать его, обещаю, — негромко говорит он, слегка улыбаясь и пытаясь понять, о ком же, собственно, речь.

— Он мой! — громко говорит Рабастан, отступая ещё на шаг. Лунный свет попадает ему на лицо, и Родольфус видит на нём тёмные разводы и четыре глубокие параллельные царапины на скуле, уже не кровящие, но явно совсем ещё свежие. Расстояние между ними мало для самой маленькой женской руки, да и сами они слишком узкие — скорее, решает Родольфус, это сделал какой-нибудь зверь. Впрочем, царапины — это ерунда, он залечит их без труда. Куда серьёзнее общее состояние Рабастана — и то, что Родольфус никак не может понять, что с ним произошло… или до сих пор происходит.

— Конечно, твой, — мягко соглашается Родольфус, стоя на месте и мягко ему улыбаясь.

— Он останется! — повторяет Рабастан, хмурясь и вглядываясь в Родольфуса. — Насовсем!

— Конечно, — кивает Родольфус.

— Ты обещаешь? — уже тише и почти без агрессии спрашивает Рабастан и добавляет вопросительно и неуверенно: — Руди?

— Я клянусь, — без малейших колебаний говорит тот. — Покажешь мне его, Рэбби? — ласково просит он.

— Но он мой, — Рабастан отступает ещё на шаг и предупреждающе хмурится. — Мой, ясно?

— Твой, конечно, — широко и светло улыбается ему Родольфус — хотя больше всего ему сейчас хочется подойти к брату, взять его за плечи и разобраться, наконец, что с ним такое. Что тот не в себе, Родольфус давно уже понял — но это «не в себе» слишком странное и совсем не напоминает случающееся время от времени с Рабастаном алкогольное опьянение.

— Я устал, — Рабастан вдруг садится — сперва на корточки, а потом просто на пол, и приоткрывает, наконец, полы плаща, опуская свою ношу на колени и устало прислоняясь головою к стене. Родольфус видит тёмный пушистый хвост — а затем и покрытое длинной встрёпанной сейчас шерстью тело, которое Рабастан по-прежнему прижимает к себе.

— Ты позволишь помочь? — мягко спрашивает Родольфус, пока что не двигаясь с места.

— Да, — шепчет Рабастан, и добавляет жалобно: — Помоги мне… только не обижай его, Руди… пожалуйста…

— Что ты, — ласково говорит Родольфус, опускаясь рядом с братом на колени и наконец-то осторожно беря его за плечи.