Жертвуй!

Пусть сейчас в этом огромном непроходимом лесу будут гореть вживую брошенные на произвол судьбы парень с девушкой, пусть он, Князь Тишины, который повелевает здесь всем, тоже молча примет огнедышащую смерть, но небо при этом останется безмолвным.

Никто даже и не заметит нашей смерти.

Именно с этой мыслью я, взглянув на белеющее в всполохах пламени лицо тощего и на его тянущиеся в нашу сторону тонкие и ломаные векторы, провалился в темноту, даже не успев почувствовать обжигающей боли.

Пахло дождем, спиртом и табаком

Дышать тяжело.

Я, чувствуя неприятный леденящий всё нутро озноб, непроизвольно вздрогнул и съежился, хотя это мне никак не помогло. Боли не было, только ощущение сырости и пронизывающего холода, который словно сжал меня мёртвой хваткой в своем бледном, ледяном кулаке. По спине пробежали назойливые мурашки, и я еле-еле приоткрыл свои глаза.

В эту же секунду сверкнула молния, освещая мне уже до боли знакомые черты, но уже не пугающие меня: тонкая и длинная шея, бледный овал головы с острым подбородком. Черный атласный галстук и белоснежная рубашка.

Где-то вдалеке громыхнул мой главный страх детства — гром, после чего первые капли упали на мои сухие и потрескавшиеся губы, на мои бледные щеки, на спутавшиеся и лезущие в лицо волосы, на грудь, на шипящие от боли и ожогов руки, на босые и грязные ноги. Холодно.

Он несёт меня на руках? Но куда? И где Лу? Почему я ещё жив?

Я вновь закрыл глаза, тяжело и с дрожью выдохнув. Дождь усилился.

POV Лавриния

В глаза ударил яркий солнечный свет, заставивший меня сильней зажмуриться и отвернуться.

— Лаври, ты уже второй день ничего не ешь. — отец, отодвинув штору до конца, с тяжелым вздохом приземлился на край койки и, кивнув в сторону подноса с едой, с мольбой в глазах взглянул на меня. — Прошу, ради меня. Поешь.

Запах спирта, едкий и до жути неприятный мне, раздражал. Раздражали эти белые стены, белые шторы, потолок, тумбочка, простыня. Раздражала головная боль, капельница, бинты, такие же белоснежные, как и вся эта комната. Но запах был невыносим больше всего.

— Что с Риком? Его нашли? — я проигнорировала просьбу отца, не чувствуя аппетита совершенно.

Папа лишь тихо цыкнул. Покачал отрицательно головой.

— Забудь о нём. Доигрался парень.

Слова отца режут мне слух.

Я знаю, Рикки жив. Он там, в лесу. Я его найду. Я чувствую, что найду его. Я видела силуэт тонкого у себя за окном этой ночью. Это знак. Я должна его найти.

— Ты ничего не понимаешь. — я медленно приподнялась с кровати и, усевшись, аккуратно вытащила из руки иглу от капельницы. Свесила ноги на холодный кафельный пол.

— Конечно, куда мне. Я же назойливый старик, ничего непонимающий, который так и лезет с дурацкими советами. — отец был зол, но, к моему удивлению, на крик не срывался — продолжал также чеканить каждое слово твердо, но шепотом.

— Я найду его. — бросив эти слова, я встала с кровати и, шаркая тапками и покачиваясь, уверенно и целенаправленно направилась в сторону выхода.

— Стой, дура! — папа схватил меня за запястье и вовремя — я, в очередной раз пошатнувшись, чуть было не упала. Повиснув у него на руках, я доверилась ему и обмякла, уже не имея ни желания, ни сил подниматься самой. Я, медленно приподняв голову, взглянула на отца сквозь свои запутавшиеся волосы.

Темные мешки под красными затекшими глазами, белки которых были все испещрены тонкими алыми капиллярами. Бородка, которая всегда была аккуратна подбрита и выглядела опрятно, разрослась и уже больше походила на заросшую щетину, нежели бороду. Бледные губы стали одного цвета с лицом.

От папы пахло табаком. И этот запах перебивал острый привкус спирта, царившего в комнате.

— Извини. — я опустила взгляд, чувствуя стыд за свою неблагодарность и невнимательность.

Папа поднимает меня и, поставив на ноги, продолжает молчать. Рука же его, холодная, но большая и сильная, так и осталась на моей пояснице, словно он боится, что я снова сорвусь или упаду.

— Найдем мы твоего Рика. Поешь только. На ноги встанешь, и найдем, — как-то виновато пробубнил папа. Его рука на моей спине дрогнула. Папины слова, тихие, но уверенные, обнадёжили меня, и слёзы облегчения выступили на глазах, — этот червяк так просто не помрет.

Слёзы совсем затуманили мне глаза, и я, моргнув, почувствовала их новую волну, ощутила, как они быстро заскользили по щекам. Запах табака и сигарет, идущий от папы и давно забытый мной, заставил меня в конец разреветься и уткнуться в папин живот, в который я продолжала, захлебываясь плачем и текущими соплями, кричать, хотя крик больше походил на мычание. Протяжное, дрожащее.

— Успокойся. Найдем твоего идиота. — папа осторожно погладил меня, трясущуюся, по спине. На мои ещё более громкие всхлипы, отец ответил вздохом и тихим «Ну всё, тише».