Фандом: Гарри Поттер. Из истории семьи Долоховых.
Добавить в моё избранное
33 мин, 34 сек 16734
Мне же городской голова преподнес от имени всех горожан, избавленных от чудовища, золотые карманные часы с бриллиантами.
Вот так завершилось мое приключение, душенька. Скоро я буду дома — война закончилась. Сейчас идут мирные переговоры в Белграде. Не так она закончилась, как рассчитывал фельдмаршал, но Австрия заключила сепаратный мир с Портой, так уж нам некуда деваться…
Целую тебя, ангел мой Тонечка, и Петрушу, и маменьку, и всех вас. Надеюсь скоро увидеть вас в добром здравии. Остаюсь преданный вам Никита Долохов«.»
Прочитав письмо, Антонида Васильевна не знала, что и думать — конечно, ей было ведомо о том, что ее муж — не обычный человек. Но вот так взять и привезти в дом нечисть, хоть и безвредную…
Впрочем, когда Никита приехал, она от радости забыла про свои опасения, а нечисть увидела только раз — Никита велел странному существу убраться на чердак, и никого не пугать, и отнюдь не причинять вреда никому в доме. И звать его стали не вампир — чтобы меньше боялась его молодая барыня — а «мезантроп»: очень уж понравилось Никите, как произнёс сие заумное слово тот горожанин. Так и прилепилось к той нечисти слово, став, со временем, чем-то вроде то ли прозвища, то ли имени.
Денщик Никиты, Еремей, любил по вечерам в людской рассказывать девкам про нечисть басурманскую:
— Захожу это я утром в палатку к барину, а там сидит… оно! Зубишши — во! Когтишши — во! Так я и обмер весь… А барин мне и говорит — молчи, мол, не тронет оно тебя… Известное дело, барин — ученый… И не велит его упырем звать, а мезантропом только… Но я бы того мезантропа осиновым колом, либо серебряной пулей…
В общем, мезантроп в Долоховке прижился, никого не трогал, а раз в год глава семьи поил его своей кровью. Во время Пугачевского бунта мезантроп и вовсе защитил семью и имение от разбойников — говорили, что за версту от Долоховки их кони вставали как вкопанные, и дальше не шли.
А у крестьян долоховских не имелось особых причин злиться на господ — были они к людям снисходительны, почти не пороли никого. Да и нужды не было — как посмотрит барин, да еще взмахнет неприметной палочкой (всюду они эти палочки с собой носили) — так и невозможно его ослушаться, уж Бог его знает, почему… А ежели сильно рассердится — опять же палочкой своей взмахнет, и ты от боли света белого не взвидишь… Еще они умели зубы заговаривать и кликушечьи припадки снимать.
Детей своих Долоховы посылали учиться в Дурмстранг, так уж повелось. Одного, правда, отдали в Хогвартс — Василия Даниловича, правнука Никиты — так ведь не вышло из этой затеи ничего хорошего. Набрался Василий в Англии новых идей, и как в Россию вернулся, так в Тайное общество и вступил, потом в декабре 1825 года на Сенатскую площадь вышел. И после нескольких месяцев в Алексеевском равелине Петропавловской крепости был приговорен к вечной каторге. Вернулся он с Нерчинских рудников, когда новый государь, Александр Николаевич помиловал оставшихся в живых декабристов.
Шли годы, сменялись поколения, а мезантроп так и обитал на чердаке долоховского дома. К нему уже все постепенно привыкли, как будто он был здесь испокон веков. Даже деревенские бабы, хотя и пугали мезантропом непослушных малых ребят — но и они его всерьез не боялись.
После Октябрьского переворота Валерьян, простившись в Петрограде с матерью, ушел в Добровольческую армию, к генералу Корнилову. По пути на Дон заехал в свое родовое имение. Долоховский дом стоял нетронутым — мезантроп спустился с чердака и бродил по пустым комнатам. Валерьян в последний раз напоил его своей кровью, велел охранять дом, и уже во дворе, седлая вороного коня, заметил маленькую лохматую фигурку, подкатившуюся ему под ноги. Это был домовой Кузька — так его прозвал еще покойный отец, полковник Григорий Андреевич Долохов.
— Хозяин! А как же я? Я же тут с ума сойду один с этой кикиморой!
— С какого ума? И не кикимора, а мезантроп, — грустно усмехнулся Валерьян.
— Да один черт! С ним и не поговоришь, и молока он мне не нальет, и печку не затопит. Ой, беда, беда, разорение!
— Так ведь я вернусь, Кузька… Вот прогоним большевиков, и вернусь.
— Ой-ёй-ёй… — заныл Кузька.
— Что, думаешь, не прогоним? Ну ладно, возьму я тебя с собой. Правда ведь, скучно тебе тут одному…
Домовой залез в сумку к Валерьяну, и, бросив прощальный взгляд на родной дом, последний хозяин Долоховки вскочил на коня, и вскоре скрылся из виду. Мезантроп тоскливо глядел ему вслед в окно второго этажа.
Вот так завершилось мое приключение, душенька. Скоро я буду дома — война закончилась. Сейчас идут мирные переговоры в Белграде. Не так она закончилась, как рассчитывал фельдмаршал, но Австрия заключила сепаратный мир с Портой, так уж нам некуда деваться…
Целую тебя, ангел мой Тонечка, и Петрушу, и маменьку, и всех вас. Надеюсь скоро увидеть вас в добром здравии. Остаюсь преданный вам Никита Долохов«.»
Прочитав письмо, Антонида Васильевна не знала, что и думать — конечно, ей было ведомо о том, что ее муж — не обычный человек. Но вот так взять и привезти в дом нечисть, хоть и безвредную…
Впрочем, когда Никита приехал, она от радости забыла про свои опасения, а нечисть увидела только раз — Никита велел странному существу убраться на чердак, и никого не пугать, и отнюдь не причинять вреда никому в доме. И звать его стали не вампир — чтобы меньше боялась его молодая барыня — а «мезантроп»: очень уж понравилось Никите, как произнёс сие заумное слово тот горожанин. Так и прилепилось к той нечисти слово, став, со временем, чем-то вроде то ли прозвища, то ли имени.
Денщик Никиты, Еремей, любил по вечерам в людской рассказывать девкам про нечисть басурманскую:
— Захожу это я утром в палатку к барину, а там сидит… оно! Зубишши — во! Когтишши — во! Так я и обмер весь… А барин мне и говорит — молчи, мол, не тронет оно тебя… Известное дело, барин — ученый… И не велит его упырем звать, а мезантропом только… Но я бы того мезантропа осиновым колом, либо серебряной пулей…
В общем, мезантроп в Долоховке прижился, никого не трогал, а раз в год глава семьи поил его своей кровью. Во время Пугачевского бунта мезантроп и вовсе защитил семью и имение от разбойников — говорили, что за версту от Долоховки их кони вставали как вкопанные, и дальше не шли.
А у крестьян долоховских не имелось особых причин злиться на господ — были они к людям снисходительны, почти не пороли никого. Да и нужды не было — как посмотрит барин, да еще взмахнет неприметной палочкой (всюду они эти палочки с собой носили) — так и невозможно его ослушаться, уж Бог его знает, почему… А ежели сильно рассердится — опять же палочкой своей взмахнет, и ты от боли света белого не взвидишь… Еще они умели зубы заговаривать и кликушечьи припадки снимать.
Детей своих Долоховы посылали учиться в Дурмстранг, так уж повелось. Одного, правда, отдали в Хогвартс — Василия Даниловича, правнука Никиты — так ведь не вышло из этой затеи ничего хорошего. Набрался Василий в Англии новых идей, и как в Россию вернулся, так в Тайное общество и вступил, потом в декабре 1825 года на Сенатскую площадь вышел. И после нескольких месяцев в Алексеевском равелине Петропавловской крепости был приговорен к вечной каторге. Вернулся он с Нерчинских рудников, когда новый государь, Александр Николаевич помиловал оставшихся в живых декабристов.
Шли годы, сменялись поколения, а мезантроп так и обитал на чердаке долоховского дома. К нему уже все постепенно привыкли, как будто он был здесь испокон веков. Даже деревенские бабы, хотя и пугали мезантропом непослушных малых ребят — но и они его всерьез не боялись.
Глава 3
В 1917 году грянула революция. Хозяйка Долоховки, Вера Петровна, ту зиму жила в Петрограде, возвращаться в имение побоялась — по всей России жгли дворянские усадьбы. Сын ее единственный, штабс-ротмистр Валерьян Долохов, находился на фронте, там и узнал об отречении царя. В армии начинался хаос, солдаты бросали оружие и бежали домой. Надвигалась катастрофа…После Октябрьского переворота Валерьян, простившись в Петрограде с матерью, ушел в Добровольческую армию, к генералу Корнилову. По пути на Дон заехал в свое родовое имение. Долоховский дом стоял нетронутым — мезантроп спустился с чердака и бродил по пустым комнатам. Валерьян в последний раз напоил его своей кровью, велел охранять дом, и уже во дворе, седлая вороного коня, заметил маленькую лохматую фигурку, подкатившуюся ему под ноги. Это был домовой Кузька — так его прозвал еще покойный отец, полковник Григорий Андреевич Долохов.
— Хозяин! А как же я? Я же тут с ума сойду один с этой кикиморой!
— С какого ума? И не кикимора, а мезантроп, — грустно усмехнулся Валерьян.
— Да один черт! С ним и не поговоришь, и молока он мне не нальет, и печку не затопит. Ой, беда, беда, разорение!
— Так ведь я вернусь, Кузька… Вот прогоним большевиков, и вернусь.
— Ой-ёй-ёй… — заныл Кузька.
— Что, думаешь, не прогоним? Ну ладно, возьму я тебя с собой. Правда ведь, скучно тебе тут одному…
Домовой залез в сумку к Валерьяну, и, бросив прощальный взгляд на родной дом, последний хозяин Долоховки вскочил на коня, и вскоре скрылся из виду. Мезантроп тоскливо глядел ему вслед в окно второго этажа.
Страница 7 из 9
