Фандом: Люди Икс. Многие трудности в жизни Чарльза Ксавьера — жертвы, на которые пошли они с Эриком, чтобы быть вместе, постоянное напряжение от того, что им приходится скрывать свои чувства, отношения между Чарльзом и церковью, в которой он был священником, его отдаление от сестры — выходят на первый план в 1967 году. Потому что в этом году мир для Чарльза — больше не вариант.
Добавить в моё избранное
132 мин, 27 сек 11136
Благодарю за все то хорошее, что есть в моей жизни, — мягко улыбаясь, Чарльз добавил. — Ты — один из тех, за кого я благодарю Бога.
Эрик прижал руку Чарльза к губам и поцеловал костяшки его пальцев.
— Вряд ли я — ответ на чьи-то молитвы.
— Ты даже не представляешь, — сказал Чарльз. Морозный воздух клубился между ними, и несколько мгновений он мог только смотреть на Эрика. Лунный свет окрашивал его лицо в цвета серебра и снега, делая его почти суровым, чем-то высеченным из камня, или, может быть, отлитым из металла. Столько людей видели это лицо, сталкивались с тяжелым темпераментом Эрика и думали, что он холодный и отталкивающий человек. Но они никогда не видели настоящего Эрика, ту нежную тоску, которую могли излучать его глаза.
— Пообещай мне, что вернешься домой, — мягко сказал Эрик.
— Эрик… ты же знаешь, я не могу…
— Это неопределенность, никто не знает будущего, да, я знаю все это, но все равно пообещай. Возвращайся домой, ко мне.
К черту суеверия. Если это то, что нужно Эрику, то он даст это ему.
— Я обещаю.
Сидящий рядом с ним солдат рассмеялся:
— Посмотрим, что ты скажешь через месяц!
Но реальность настигла его намного раньше, чем через месяц. Он должен был присоединиться к отряду на Центральном нагорье, но транспорт отправлялся туда только через неделю. До этого времени он должен был выполнять обязанности «дежурного в морге».
Это звучало достаточно мрачно, но, на самом деле, было еще одним эвфемизмом. У них не было ничего настолько сложного, как морг. Все, что здесь было, это ангар, черные резиновые мешки и мертвые тела. Сотни мертвых тел.
Чарльз никогда не чувствовал себя настолько пацифистом, как в тот момент, когда впервые заглянул в этот ангар. Два дня назад это были сотни молодых мужчин, которые шутили, любили, думали, а теперь это настоящая скотобойня.
— Заткни вот этим, — сказал доктор, жестикулируя куском ваты таким образом, что сразу становилось понятно, что именно нужно с ним сделать. — Вымой их. Почини форму, насколько сможешь. И убедись, что каждый парень отправится домой со своими вещами, а не с чьими-то еще, хорошо?
Несмотря на постоянное, бесполезное использование «Лизола», запах смерти в амбаре ассоциировался в основном с запахом дерьма. Чарльз не знал, это умирающие мужчины опорожнялись в последнем приступе ужаса, или же это происходило из-за расслабления мышц уже мертвого тела. Что он знал, так это что каждого из них приходилось хорошенько отмывать, а каждую пару нижнего белья бросать в мешок, чтобы впоследствии сжечь.
Были и другие запахи: пороха, пота, дыма, табака и, конечно же, тошнотворной сладости разложения. Вместе они смешивались в то, что Чарльз безошибочно определял, как запах трагедии.
Какими несчастными они все выглядели — такие молодые и такие сломанные. В некоторых из них — с разорванными или сожженными конечностями и лицами — было невозможно узнать человека. Некоторые же были такими нетронутыми, что было трудно поверить, что они не встанут и не уйдут отсюда в любой момент. Это было олицетворение человеческой хрупкости во всей своей неоспоримости. Все, что Чарльз мог для них сделать теперь, это подготовить к последнему путешествию домой. Так что он молча работал вместе со своими коллегами, в основном такими же медиками. Было также несколько медсестер и один усердный, непоколебимый секретарь, который проверял, чтобы каждый мужчина был в паре с правильными наручными часами, или фотографией, или чем угодно, что находилось при нем, когда было возможно это определить. Иногда это становилось невозможно.
Чарльз зашивал смертельные раны, засовывал кишки обратно в разорванные животы, стирал кровь с застывших лиц и даже латал порванную форму. Когда его глаза застилали слезы, он быстро смаргивал их назад и продолжал. Он думал о «Пьете», но это не было достаточным утешением.
«Суровое начало, — писал Чарльз Эрику на вторую ночь. — Они так отчаянно юны. Я знаю, что призыв начинается с восемнадцати, но некоторые из них выглядят на два или три года младше. Но эта уязвимость может создавать иллюзию молодости.»
Тяжелее всего видеть фотографии, которые они хранили. Смерть болезненна, но, в конце концов, тело — это всего лишь пустая оболочка. Эти солдаты уже пережили все самое худшее. Я, как минимум, могу оказать им небольшую услугу. Но на фотографиях их любимые люди, оставшиеся дома: отец, которому предстоит узнать, что он пережил своего сына, молодая девушка, которая никогда не станцует снова со своим любимым.
Эрик прижал руку Чарльза к губам и поцеловал костяшки его пальцев.
— Вряд ли я — ответ на чьи-то молитвы.
— Ты даже не представляешь, — сказал Чарльз. Морозный воздух клубился между ними, и несколько мгновений он мог только смотреть на Эрика. Лунный свет окрашивал его лицо в цвета серебра и снега, делая его почти суровым, чем-то высеченным из камня, или, может быть, отлитым из металла. Столько людей видели это лицо, сталкивались с тяжелым темпераментом Эрика и думали, что он холодный и отталкивающий человек. Но они никогда не видели настоящего Эрика, ту нежную тоску, которую могли излучать его глаза.
— Пообещай мне, что вернешься домой, — мягко сказал Эрик.
— Эрик… ты же знаешь, я не могу…
— Это неопределенность, никто не знает будущего, да, я знаю все это, но все равно пообещай. Возвращайся домой, ко мне.
К черту суеверия. Если это то, что нужно Эрику, то он даст это ему.
— Я обещаю.
Глава 2
— Это невероятно! — Чарльз пытался перекричать рев лопастей вертолета, глядя на зеленеющие внизу джунгли Вьетнама. Ни в одном из новостных отчетов ни разу не упоминалось о великолепии этого холмистого ландшафта или яркости этого неба. Теплый воздух грел лицо, а реки внизу мерцали серебром в лунном свете.Сидящий рядом с ним солдат рассмеялся:
— Посмотрим, что ты скажешь через месяц!
Но реальность настигла его намного раньше, чем через месяц. Он должен был присоединиться к отряду на Центральном нагорье, но транспорт отправлялся туда только через неделю. До этого времени он должен был выполнять обязанности «дежурного в морге».
Это звучало достаточно мрачно, но, на самом деле, было еще одним эвфемизмом. У них не было ничего настолько сложного, как морг. Все, что здесь было, это ангар, черные резиновые мешки и мертвые тела. Сотни мертвых тел.
Чарльз никогда не чувствовал себя настолько пацифистом, как в тот момент, когда впервые заглянул в этот ангар. Два дня назад это были сотни молодых мужчин, которые шутили, любили, думали, а теперь это настоящая скотобойня.
— Заткни вот этим, — сказал доктор, жестикулируя куском ваты таким образом, что сразу становилось понятно, что именно нужно с ним сделать. — Вымой их. Почини форму, насколько сможешь. И убедись, что каждый парень отправится домой со своими вещами, а не с чьими-то еще, хорошо?
Несмотря на постоянное, бесполезное использование «Лизола», запах смерти в амбаре ассоциировался в основном с запахом дерьма. Чарльз не знал, это умирающие мужчины опорожнялись в последнем приступе ужаса, или же это происходило из-за расслабления мышц уже мертвого тела. Что он знал, так это что каждого из них приходилось хорошенько отмывать, а каждую пару нижнего белья бросать в мешок, чтобы впоследствии сжечь.
Были и другие запахи: пороха, пота, дыма, табака и, конечно же, тошнотворной сладости разложения. Вместе они смешивались в то, что Чарльз безошибочно определял, как запах трагедии.
Какими несчастными они все выглядели — такие молодые и такие сломанные. В некоторых из них — с разорванными или сожженными конечностями и лицами — было невозможно узнать человека. Некоторые же были такими нетронутыми, что было трудно поверить, что они не встанут и не уйдут отсюда в любой момент. Это было олицетворение человеческой хрупкости во всей своей неоспоримости. Все, что Чарльз мог для них сделать теперь, это подготовить к последнему путешествию домой. Так что он молча работал вместе со своими коллегами, в основном такими же медиками. Было также несколько медсестер и один усердный, непоколебимый секретарь, который проверял, чтобы каждый мужчина был в паре с правильными наручными часами, или фотографией, или чем угодно, что находилось при нем, когда было возможно это определить. Иногда это становилось невозможно.
Чарльз зашивал смертельные раны, засовывал кишки обратно в разорванные животы, стирал кровь с застывших лиц и даже латал порванную форму. Когда его глаза застилали слезы, он быстро смаргивал их назад и продолжал. Он думал о «Пьете», но это не было достаточным утешением.
«Суровое начало, — писал Чарльз Эрику на вторую ночь. — Они так отчаянно юны. Я знаю, что призыв начинается с восемнадцати, но некоторые из них выглядят на два или три года младше. Но эта уязвимость может создавать иллюзию молодости.»
Тяжелее всего видеть фотографии, которые они хранили. Смерть болезненна, но, в конце концов, тело — это всего лишь пустая оболочка. Эти солдаты уже пережили все самое худшее. Я, как минимум, могу оказать им небольшую услугу. Но на фотографиях их любимые люди, оставшиеся дома: отец, которому предстоит узнать, что он пережил своего сына, молодая девушка, которая никогда не станцует снова со своим любимым.
Страница 11 из 36
