Фандом: Люди Икс. Многие трудности в жизни Чарльза Ксавьера — жертвы, на которые пошли они с Эриком, чтобы быть вместе, постоянное напряжение от того, что им приходится скрывать свои чувства, отношения между Чарльзом и церковью, в которой он был священником, его отдаление от сестры — выходят на первый план в 1967 году. Потому что в этом году мир для Чарльза — больше не вариант.
Добавить в моё избранное
132 мин, 27 сек 11140
— Кто заботится о ней, пока ты тут?
— Моя сестра Рейвен. И Эрик. Мой… лучший друг.
— Они женаты? — спросил Армандо. — Твоя сестра и твой друг.
Чарльз спрятал улыбку.
— Нет, хотя некоторые люди задаются вопросом, что происходит между ними.
— Время покажет, — сказав это, Армандо вернулся к своему важному занятию — раскуриванию сигареты.
После того, как настала ночь, он сжег письмо Эрика, а «The Mamas & the Papas» закончили петь по радио«California Dreamin'», Чарльз написал ответ на линованной бумаге из блокнота, расправив ее на собственных коленях. Он знал, как напугает Эрика его рассказ об атаке снайпера, но также он знал, что должен оставаться честным.
«Ты скажешь, что это не я убил снайпера, и я действительно не убивал. Но я сделал эту смерть более определенной или, как минимум, более быстрой. Ты скажешь, что я всего лишь защищал свою жизнь, и это правда. Но я не могу выкинуть это из головы, Эрик. Мой дар помог убить другого человека. Как это возможно? Я верил, что мне позволено видеть души других людей, чтобы помогать им, направлять их, давать им недостающее чувство понимания и сочувствия. Так как это могло произойти? Даже если бы я захотел, это должно быть невозможно. Даже для самозащиты… мой дар был дан мне не для использования в собственных целях, в этом я уверен. Может ли он быть просто… талантом, способностью, без определенной цели? Без морального предназначения? Я думаю об этом снова и снова, и это изматывает меня.»
Помимо этого — если можно сказать, что есть что-то помимо этого — рядовой Уэйр, похоже, полностью поправится и даже не будет хромать. Он собирается вернуться к нам, как только восстановится. Я был рад узнать, что способен не терять голову под огнем. И, конечно, я благодарен за свою собственную жизнь так, как никогда раньше.
Спасибо, что рассказал мне об Освенциме. Я понимаю, почему ты никогда не говорил об этом. Должно быть, очень тяжело даже думать об этом, не то, что говорить. Но это помогло мне понять, что даже когда я нахожусь на другом конце света, мы все еще становимся ближе друг к другу. Я надеюсь, ты больше не испытываешь стыда за то, что выжил. Ты выжил, чтобы быть свидетелем. Те люди заслужили, чтобы правда стала известна.
Рисунки Джин висят над моей койкой. Ночью я смотрю вверх — на твое изображение. По крайней мере, на то, что я думаю, является твоим изображением. Было бы ужасно узнать, что я испытывал плотские чувства к лягушке. Передай Рейвен, чтобы она иногда писала мне, хорошо? Она терпеть не может писать письма, но она могла бы отправить открытку. Я молюсь за всех вас. Я скучаю по тебе постоянно и люблю тебя«.»
Он убедился, что заклеил конверт, и лег спать.
На следующий день патруль нашел тело снайпера — молодого парня, почти мальчика. На нем не было вьетконговской военной формы, и это вызвало предположения, что он мог быть скорее партизаном из местных, чем солдатом.
— Мы тут выворачиваемся наизнанку ради чертовых гуков, которые даже не ценят этого, — сказал Каталина, жуя свой табак.
Чарльз заставил себя всмотреться в это молодое, строгое лицо и осознать, что он сыграл роль в его смерти. И все же, он не мог представить, что мог поступить по-другому.
Во всяком случае, это была последняя вражеская активность за несколько недель. Патрулирования оставались напряженными, но небогатыми на события. И дни стали проходить для Чарльза с призрачной одинаковостью. Единственным признаком того, что время движется, была постоянно возрастающая летняя жара и дожди. Единственными знаками препинания в этом однообразном потоке были письма от Эрика.
«Проклятье, Чарльз! Я же просил тебя не делать глупостей! Да, это был героический поступок. И глупый. Я и не ожидал от тебя меньшей храбрости, но я боюсь за твою жизнь за нас обоих. Я с трудом выношу мысли о пулях, падающих по обе стороны твоего тела — того самого, которое я сжимал в объятиях. Весь день после твоего письма я носился по дому и срывался на всех, пока Рейвен наконец не налила мне виски и не усадила смотреть вместе с ней фильмы по телевизору. У меня до сих пор трясутся руки, я уверен, ты заметил это по моему почерку.»
Но у меня нет права ругать тебя. На мирном митинге я… не смог остаться мирным. Некоторые из нас начали кидать разные предметы в полицию. Ничего по-настоящему опасного — просто куски мусора и всякий хлам. Но этого было достаточно, чтобы полиция обрушилась на нас всеми своими силами.
Слезоточивый газ — очаровательная вещь. Твои глаза напухают, горло горит, а сопли вытекают из носа так, будто кто-то открыл внутри вентиль. Уже прошло несколько дней, но Рейвен говорит, что я до сих пор выгляжу как смерть. Конечно, она преувеличивает.
Кстати, я не смог уговорить ее написать тебе. Возможно, она упирается, потому что напугана, но не хочет показывать тебе этого. И не знает, что еще сказать. Но она посылает тебе свою любовь через меня.
— Моя сестра Рейвен. И Эрик. Мой… лучший друг.
— Они женаты? — спросил Армандо. — Твоя сестра и твой друг.
Чарльз спрятал улыбку.
— Нет, хотя некоторые люди задаются вопросом, что происходит между ними.
— Время покажет, — сказав это, Армандо вернулся к своему важному занятию — раскуриванию сигареты.
После того, как настала ночь, он сжег письмо Эрика, а «The Mamas & the Papas» закончили петь по радио«California Dreamin'», Чарльз написал ответ на линованной бумаге из блокнота, расправив ее на собственных коленях. Он знал, как напугает Эрика его рассказ об атаке снайпера, но также он знал, что должен оставаться честным.
«Ты скажешь, что это не я убил снайпера, и я действительно не убивал. Но я сделал эту смерть более определенной или, как минимум, более быстрой. Ты скажешь, что я всего лишь защищал свою жизнь, и это правда. Но я не могу выкинуть это из головы, Эрик. Мой дар помог убить другого человека. Как это возможно? Я верил, что мне позволено видеть души других людей, чтобы помогать им, направлять их, давать им недостающее чувство понимания и сочувствия. Так как это могло произойти? Даже если бы я захотел, это должно быть невозможно. Даже для самозащиты… мой дар был дан мне не для использования в собственных целях, в этом я уверен. Может ли он быть просто… талантом, способностью, без определенной цели? Без морального предназначения? Я думаю об этом снова и снова, и это изматывает меня.»
Помимо этого — если можно сказать, что есть что-то помимо этого — рядовой Уэйр, похоже, полностью поправится и даже не будет хромать. Он собирается вернуться к нам, как только восстановится. Я был рад узнать, что способен не терять голову под огнем. И, конечно, я благодарен за свою собственную жизнь так, как никогда раньше.
Спасибо, что рассказал мне об Освенциме. Я понимаю, почему ты никогда не говорил об этом. Должно быть, очень тяжело даже думать об этом, не то, что говорить. Но это помогло мне понять, что даже когда я нахожусь на другом конце света, мы все еще становимся ближе друг к другу. Я надеюсь, ты больше не испытываешь стыда за то, что выжил. Ты выжил, чтобы быть свидетелем. Те люди заслужили, чтобы правда стала известна.
Рисунки Джин висят над моей койкой. Ночью я смотрю вверх — на твое изображение. По крайней мере, на то, что я думаю, является твоим изображением. Было бы ужасно узнать, что я испытывал плотские чувства к лягушке. Передай Рейвен, чтобы она иногда писала мне, хорошо? Она терпеть не может писать письма, но она могла бы отправить открытку. Я молюсь за всех вас. Я скучаю по тебе постоянно и люблю тебя«.»
Он убедился, что заклеил конверт, и лег спать.
На следующий день патруль нашел тело снайпера — молодого парня, почти мальчика. На нем не было вьетконговской военной формы, и это вызвало предположения, что он мог быть скорее партизаном из местных, чем солдатом.
— Мы тут выворачиваемся наизнанку ради чертовых гуков, которые даже не ценят этого, — сказал Каталина, жуя свой табак.
Чарльз заставил себя всмотреться в это молодое, строгое лицо и осознать, что он сыграл роль в его смерти. И все же, он не мог представить, что мог поступить по-другому.
Во всяком случае, это была последняя вражеская активность за несколько недель. Патрулирования оставались напряженными, но небогатыми на события. И дни стали проходить для Чарльза с призрачной одинаковостью. Единственным признаком того, что время движется, была постоянно возрастающая летняя жара и дожди. Единственными знаками препинания в этом однообразном потоке были письма от Эрика.
«Проклятье, Чарльз! Я же просил тебя не делать глупостей! Да, это был героический поступок. И глупый. Я и не ожидал от тебя меньшей храбрости, но я боюсь за твою жизнь за нас обоих. Я с трудом выношу мысли о пулях, падающих по обе стороны твоего тела — того самого, которое я сжимал в объятиях. Весь день после твоего письма я носился по дому и срывался на всех, пока Рейвен наконец не налила мне виски и не усадила смотреть вместе с ней фильмы по телевизору. У меня до сих пор трясутся руки, я уверен, ты заметил это по моему почерку.»
Но у меня нет права ругать тебя. На мирном митинге я… не смог остаться мирным. Некоторые из нас начали кидать разные предметы в полицию. Ничего по-настоящему опасного — просто куски мусора и всякий хлам. Но этого было достаточно, чтобы полиция обрушилась на нас всеми своими силами.
Слезоточивый газ — очаровательная вещь. Твои глаза напухают, горло горит, а сопли вытекают из носа так, будто кто-то открыл внутри вентиль. Уже прошло несколько дней, но Рейвен говорит, что я до сих пор выгляжу как смерть. Конечно, она преувеличивает.
Кстати, я не смог уговорить ее написать тебе. Возможно, она упирается, потому что напугана, но не хочет показывать тебе этого. И не знает, что еще сказать. Но она посылает тебе свою любовь через меня.
Страница 15 из 36
