Вера

Отталкивайся вместе со мной, так сильно, как сможешь.

Подниматься обратно по склону — ползком, буксируя мужчину, который был практически мертвым весом, под огнем — было непросто. Чарльз подтягивался и полз так быстро, как только мог. И все же, ему показалось, что прошла вечность. Камни царапали его живот, пот стекал по коже, раненый мужчина корчился от боли.

И все же они добрались до места, где начинался подлесок. Хотя его руки трясло от адреналина, Чарльз выхватил жгут, перетянул верхнюю часть бедра и стал изучать рану…

… и в этот момент та четкая решимость, которую он ощущал, исчезла, как потухшая свеча.

— Прекратить огонь! — крикнул Банд. Единственным звуком в наступившей тишине было далекое шуршание веток. А затем Чарльз увидел упавшее вниз тело.

— Есть! — крикнул Каталина, последовали краткие поздравления. Желудок Чарльза скрутило, но он продолжал свою работу.

— Ксавьер, откуда, черт тебя дери, ты знал, что за нами следят? — наконец спросил Банд.

— Просто знал, — ответил Чарльз, не поднимая взгляда от своего пациента. Кровотечение замедлилось, но могла быть сломана кость. — Мы должны отнести его вниз.

— Проклятье, да мы отхватили медика, который, похоже, чует вьетконговцев по запаху.

Дар от Бога, мог бы сказать Чарльз. Он всегда в это верил. Но его дар только что помог убить другого человека. Солдаты инстинктивно обстреливали склон именно в том месте, на которое Чарльз указал раньше. Иначе им бы понадобилось намного больше времени, чтобы определить, где находится снайпер.

Он помог убить снайпера, чтобы спасти другие жизни, Чарльз понимал это. Но он никогда не хотел помогать убить кого-либо.

Это было вне его понимания.

Когда они возвращались назад, больше не подвергшись нападениям, Каталина сказал почти сквозь зубы:

— Ты хорошо поработал там.

Чарльз не ответил. Все его внимание, оставшееся от наблюдения за пациентом, было поглощено размышлениями о том, что его дар может быть использован для убийства, и попытками понять, почему Бог допускает это.

Этим вечером он получил письмо от Эрика.

«Я гордился собой за то, что был так прямолинейно честен с тобой в моем письме. А затем я открыл твое и нашел там отчет об отмывании мертвых. Меня пугают мысли об этих убитых во Вьетнаме людях, о том, как легко ты можешь стать одним из них. И все же я рад, что ты ничего не скрываешь от меня. Даже этого.»

Одну вещь я скрывал от тебя. Нет, не скрывал, скорее не делился ею с тобой раньше. Я помогал ликвидировать мертвых в Освенциме. Тела нужно было переносить из газовой камеры в крематорий. Я начал делать это в возрасте тринадцати лет. Мы работали молча, ужасно стыдясь… стыдясь того, что мы живы. Я бы хотел оказать тем людям ту же достойную услугу, которую ты оказываешь вашим павшим солдатам. Но все, что я мог, это складывать их в кучу, чтобы затем их сожгли, как мусор. Твоя работа продолжается. Но, я думаю, ты и так уже это понял.

Что касается меня, прежде чем ты спросишь — да, я пошел в храм, как прилежный еврейский мальчик. Это было слишком долго. Некоторые члены общины помогают организовать завтра марш протеста против войны, я пойду туда. Рейвен тоже хочет пойти, но один из нас должен остаться с Джин. Я пообещал ей, что в следующий раз она будет радикалом, а я родителем. Это важно — то, что мы продолжаем высказываться, продолжаем протестовать против этой бессмысленной войны.

Весна в самом расцвете. Ты бы видел сейчас свой сад. Даже я могу назвать его храмом. Джин решила, что лягушки более интересны, чем черепахи, так что я прикладываю рисунок одной из них вместе с рисунком меня. Может быть, у тебя получится понять разницу между ними, в отличие от меня. Она часто спрашивает, где «папины мысли», и утверждает, что раньше они всегда были рядом с ней. Конечно, я сказал ей, что ты думаешь о ней каждый день, каждый час.

Это то, как часто я думаю о тебе.

Я люблю тебя. Возвращайся домой, ко мне«.»

Чарльз сложил письмо и засунул его в карман рубашки, так что оно могло побыть всего в нескольких сантиметрах от его сердца до того момента, когда он сожжет его позже ночью. Затем он взглянул на рисунки, сделанные блестящим карандашом. Для него было очевидно, на каком из них был Эрик, а на каком лягушка, но, возможно, не все бы с ним согласились. Он повесил оба рисунка над своей койкой.

— Кто их нарисовал? — дружески спросил Муньоз. Его койка была рядом с койкой Чарльза.

— Моя дочь. Джин. Ей три.

— Уверен, она милашка. Не дает маме передохнуть.

— Мать Джин умерла, когда ей был всего год, — осторожно ответил Чарльз.

— О, черт. Очень жаль это слышать, — его искренность тронула Чарльза, навсегда превратив из Муньоза в Армандо, из товарища по оружию в друга. И хотя он представлял горе, которое Чарльз никогда не испытывал по отношению к незнакомой женщине, его намерения были чисты.