Фандом: Люди Икс. Многие трудности в жизни Чарльза Ксавьера — жертвы, на которые пошли они с Эриком, чтобы быть вместе, постоянное напряжение от того, что им приходится скрывать свои чувства, отношения между Чарльзом и церковью, в которой он был священником, его отдаление от сестры — выходят на первый план в 1967 году. Потому что в этом году мир для Чарльза — больше не вариант.
Добавить в моё избранное
132 мин, 27 сек 11173
И все же Чарльз улыбался, читая его.
«Это не совсем письмо — настоящее я отправлю чуть позже, — но я хотел дать тебе знать, что твое последнее и самое страстное послание было получено. Ты использовал очень правильные слова, и твои инструкции были выполнены с большим энтузиазмом! Сегодня я не могу перестать улыбаться. Как будто ты провел ночь в моей постели… ну, ладно, не настолько хорошо. Но на втором месте после этого.»
Ты не перестаешь удивлять и восхищать меня. И я надеюсь вскоре написать тебе похожее письмо.
Не могу дождаться, когда снова займусь с тобой любовью по-настоящему. Возвращайся домой, ко мне«.»
Чарльз быстро сложил письмо, затем обнаружил под ним другую его часть. Это была открытка из Кони-Айленда — ярко-красные американские горки на фоне бледно-голубого неба. Когда он перевернул ее, то усмехнулся, узнав неразборчивый почерк Рейвен.
«Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы написать. Ты знаешь, что я не люблю этого. Эрик привез нас с Джин сюда, и мы все втроем катались на колесе обозрения… Я решила, ты должен знать. Я думаю о тебе каждый день, правда. Мы оба стараемся всегда держать тебя в своих мыслях, несмотря ни на что. Пожалуйста, возвращайся домой в целости и поскорее».
Чарльз прочитал текст, затем перечитал его еще раз. Это было не хуже, чем любое другое нечастое письмо или открытка от Рейвен за все прошедшие года. На самом деле, это было даже более многословным. И все же, кое-что в нем показалось ему… необычным.
Нервным.
Почти извиняющимся.
За что Рейвен было извиняться?
Чарльз прочитал сообщение еще раз, рисуя в воображении картину: Эрик и Рейвен на колесе обозрения, бок о бок поднимаются вверх, к небесам, Джин — маленькая точка между ними. Он представлял это, глядя на фотографию над своей кроватью.
Каждый раз, когда он смотрел на фотографию, то всматривался только в дорогие сердцу улыбающиеся лица. Теперь же он обратил внимание на их тела. На то, как Рейвен слегка прислонилась к плечу Эрика, как его рука обвивала ее талию. Если убрать с фотографии Джин, кто угодно сказал бы, что это фотография привлекательной влюбленной пары.
«Мы оба стараемся всегда держать тебя в своих мыслях, несмотря ни на что».
Несмотря ни на что. Несмотря на что?
Это невозможно. Эрик не смог бы написать то письмо, которое Чарльз только что прочитал, или любое другое, если бы он был — Чарльз споткнулся об эту мысль — неверен ему.
И все же, в его письмах Рейвен упоминалась все чаще и чаще, с большей теплотой — она готовила ужины, смотрела вместе с ним фильмы. Эрик понимал ее намного лучше, чем раньше, ведь они вместе воспитывали ребенка. И теперь Чарльз понял без всяких сомнений, что идея о них, как о паре, как о любовниках, уже посещала мысли Рейвен.
Она не хотела этого. Она ненавидела себя за это. Каждая строчка в открытке говорила Чарльзу об этом. Но это было так.
Возможно, Эрик понятия не имел об этом… пока что.
Но Чарльз должен был служить во Вьетнаме еще шесть месяцев. Единственное физическое удовольствие, которое он мог дать Эрику, было в виде писем. Тем временем, Эрик будет продолжать ужинать, смеяться, быть родителем и жить с Рейвен. Чарльз был равнодушен к женскому телу, но он знал, что Эрик не был. А Рейвен великолепна по любым меркам. И они были так похожи, на самом деле намного более похожи, чем Эрик и Чарльз когда-либо. Жители Нью-Салема видели эту возможность, даже Армандо почувствовал ее.
Он так хотел верить, что это невозможно. Но слова, сказанные призывной комиссии, настигли его: «Грех неизбежен. Это часть человеческого существования». Его сестра и его любовник, в конце концов, были всего лишь людьми — одинокими, изолированными, жаждущими любви, тепла и секса…
Разум Чарльза все еще протестовал: «Эрик не мог бы. Он не мог бы».
Он никогда не обманывал, нет. Он никогда не проявлял даже эмоциональной симпатии к Рейвен. И все же, они с Чарльзом полюбили друг друга против их обоюдного желания, пытаясь отрицать это почти до того момента, когда впервые поцеловались. Месяцы совместной работы и дружбы породили эту любовь. И они не смогли бы остановить это, потому что, видит Бог, они пытались.
Если это случалось раньше, это может случиться снова.
Пока Чарльз сидел, оцепенело держа в руках открытку, Тони просунул голову в барак:
— Мы идем в город сегодня вечером. Ты с нами, Муньоз?
В ответ Армандо в очередной раз вырвал в ведро.
— Похоже, это значит «нет», — дружелюбно сказал Тони. — Как насчет тебя, Профессор? Когда-нибудь тебе придется перестать прятаться тут и писать письма и, наконец, немного повеселиться. Может, священник и не может по-настоящему повеселиться, но блин, ты мог бы хоть пива выпить.
— Бывший священник, — автоматически поправил его Чарльз, бессмысленно, как попугай.
«Это не совсем письмо — настоящее я отправлю чуть позже, — но я хотел дать тебе знать, что твое последнее и самое страстное послание было получено. Ты использовал очень правильные слова, и твои инструкции были выполнены с большим энтузиазмом! Сегодня я не могу перестать улыбаться. Как будто ты провел ночь в моей постели… ну, ладно, не настолько хорошо. Но на втором месте после этого.»
Ты не перестаешь удивлять и восхищать меня. И я надеюсь вскоре написать тебе похожее письмо.
Не могу дождаться, когда снова займусь с тобой любовью по-настоящему. Возвращайся домой, ко мне«.»
Чарльз быстро сложил письмо, затем обнаружил под ним другую его часть. Это была открытка из Кони-Айленда — ярко-красные американские горки на фоне бледно-голубого неба. Когда он перевернул ее, то усмехнулся, узнав неразборчивый почерк Рейвен.
«Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы написать. Ты знаешь, что я не люблю этого. Эрик привез нас с Джин сюда, и мы все втроем катались на колесе обозрения… Я решила, ты должен знать. Я думаю о тебе каждый день, правда. Мы оба стараемся всегда держать тебя в своих мыслях, несмотря ни на что. Пожалуйста, возвращайся домой в целости и поскорее».
Чарльз прочитал текст, затем перечитал его еще раз. Это было не хуже, чем любое другое нечастое письмо или открытка от Рейвен за все прошедшие года. На самом деле, это было даже более многословным. И все же, кое-что в нем показалось ему… необычным.
Нервным.
Почти извиняющимся.
За что Рейвен было извиняться?
Чарльз прочитал сообщение еще раз, рисуя в воображении картину: Эрик и Рейвен на колесе обозрения, бок о бок поднимаются вверх, к небесам, Джин — маленькая точка между ними. Он представлял это, глядя на фотографию над своей кроватью.
Каждый раз, когда он смотрел на фотографию, то всматривался только в дорогие сердцу улыбающиеся лица. Теперь же он обратил внимание на их тела. На то, как Рейвен слегка прислонилась к плечу Эрика, как его рука обвивала ее талию. Если убрать с фотографии Джин, кто угодно сказал бы, что это фотография привлекательной влюбленной пары.
«Мы оба стараемся всегда держать тебя в своих мыслях, несмотря ни на что».
Несмотря ни на что. Несмотря на что?
Это невозможно. Эрик не смог бы написать то письмо, которое Чарльз только что прочитал, или любое другое, если бы он был — Чарльз споткнулся об эту мысль — неверен ему.
И все же, в его письмах Рейвен упоминалась все чаще и чаще, с большей теплотой — она готовила ужины, смотрела вместе с ним фильмы. Эрик понимал ее намного лучше, чем раньше, ведь они вместе воспитывали ребенка. И теперь Чарльз понял без всяких сомнений, что идея о них, как о паре, как о любовниках, уже посещала мысли Рейвен.
Она не хотела этого. Она ненавидела себя за это. Каждая строчка в открытке говорила Чарльзу об этом. Но это было так.
Возможно, Эрик понятия не имел об этом… пока что.
Но Чарльз должен был служить во Вьетнаме еще шесть месяцев. Единственное физическое удовольствие, которое он мог дать Эрику, было в виде писем. Тем временем, Эрик будет продолжать ужинать, смеяться, быть родителем и жить с Рейвен. Чарльз был равнодушен к женскому телу, но он знал, что Эрик не был. А Рейвен великолепна по любым меркам. И они были так похожи, на самом деле намного более похожи, чем Эрик и Чарльз когда-либо. Жители Нью-Салема видели эту возможность, даже Армандо почувствовал ее.
Он так хотел верить, что это невозможно. Но слова, сказанные призывной комиссии, настигли его: «Грех неизбежен. Это часть человеческого существования». Его сестра и его любовник, в конце концов, были всего лишь людьми — одинокими, изолированными, жаждущими любви, тепла и секса…
Разум Чарльза все еще протестовал: «Эрик не мог бы. Он не мог бы».
Он никогда не обманывал, нет. Он никогда не проявлял даже эмоциональной симпатии к Рейвен. И все же, они с Чарльзом полюбили друг друга против их обоюдного желания, пытаясь отрицать это почти до того момента, когда впервые поцеловались. Месяцы совместной работы и дружбы породили эту любовь. И они не смогли бы остановить это, потому что, видит Бог, они пытались.
Если это случалось раньше, это может случиться снова.
Пока Чарльз сидел, оцепенело держа в руках открытку, Тони просунул голову в барак:
— Мы идем в город сегодня вечером. Ты с нами, Муньоз?
В ответ Армандо в очередной раз вырвал в ведро.
— Похоже, это значит «нет», — дружелюбно сказал Тони. — Как насчет тебя, Профессор? Когда-нибудь тебе придется перестать прятаться тут и писать письма и, наконец, немного повеселиться. Может, священник и не может по-настоящему повеселиться, но блин, ты мог бы хоть пива выпить.
— Бывший священник, — автоматически поправил его Чарльз, бессмысленно, как попугай.
Страница 20 из 36
