Фандом: Отблески Этерны. Опасаясь за жизнь своего ребёнка, Ричард отрекается от всего, что имел, бежит в глушь и там, в поисках занятия, которое могло бы его прокормить, внезапно находит то, к чему лежит сердце.
Добавить в моё избранное
40 мин, 19 сек 7576
Тяжёлый фартук лёг на пол грязным комом. Дик ополоснул руки в ведре и выглянул в открытую дверь соседней комнаты.
— Сейчас, уже иду, — проворчал он.
— Аа? — удивился Алан, изо всех сил раскачивая кроватку.
— Знаю, знаю, уже даю, — ответил ему Дик, привычно принимаясь хлопотать по хозяйству. Он налил в жестяную миску воды, поставил туда миску поменьше с утренней кашей, раздул огонь в очаге.
— Кя-фя! — отчётливо произнёс Алан, наблюдая за ним.
— Каша-каша, — подтвердил Дик и усмехнулся. — Овсянка, традиционное надорское блюдо, пища герцогских отпрысков.
Алан терпеливо ждал, постукивая по прутьям кроватки золотой цепью.
— Осторожно, уронишь, — предупредил Дик, не оборачиваясь.
— Я-няфь! — согласился Алан. За спиной раздался грохот тяжёлых звеньев о дощатый пол. Алан немедленно взревел, и Дик сломя голову бросился поднимать.
— Ну не плачь, вот твоя цепь! — пробормотал он, снова сунув цепь в руки малышу. — Не будешь плакать?
— Не-я… — протянул Алан. Слезы стремительно высыхали на его раскрасневшейся мордашке.
— А сегодня в город пойдём, — сообщил ему Дик. — Пойдём же, правда? Молока тебе купим…
— Мяка! — обрадовался Алан и потянул цепь в рот.
В очаге зашипело, и Дик, спохватившись, бросился к огню. Вода вся выкипела, раскалённая миска жгла руки, но Дик справился и донёс её до стола, не уронив.
— Но сначала кушать! — объявил он. — Ну-ка, клади свою игрушку и пойдём за стол.
Алан с неохотой выпустил цепь, и Дик на всякий случай спрятал её под матрас. Конечно, к ним редко кто заходит, но новая жизнь приучила к осторожности.
Он вытащил сына из кроватки и сел за стол, поудобнее устроив Алана у себя на коленях.
— Ну вот, — сказал он, — теперь салфетка, чтобы не испачкаться…
Салфеткой Алану служил белый квадратный кусок бывшей рубашки Дика, и стирать его приходилось почти каждый раз после еды.
Дик размешал кашу деревянной ложкой, уверился, что она не горячая, и предложил Алану первую порцию.
— А! — громко сказал тот и ударил по ложке изо всех своих детских сил.
— Понятно, — ответил Дик, когда вытер стол, Алана и себя. — Ты что, не хочешь есть? Если будешь капризничать — не возьму в город.
— А-а-ням! — повинился Алан.
— Другое дело, — ответил ему Дик уже иным тоном. — Вот, давай, ложку за себя… ложку за меня… ложку за…
Он осёкся, замерев и искривив рот, с невидящим взглядом, устремлённым в противоположную стену, по которой бежала сороконожка. Каша капала Алану на салфетку, а тот тянул к ней ручонки и не мог дотянуться. Жалобное хныканье отрезвило Дика.
— Ладно, нечего вспоминать, — сердито сказал он. — Давай, вот ещё одну ложку… И четвёртую… и пятую… А потом будем собираться и пойдём.
Когда Алан начал отпихивать кашу, Дик вытер его в последний раз, пересадил в кроватку и ополоснул салфетку в лохани. Выбежав за порог, он повесил лоскут на верёвку, стащив с неё выстиранные штаны и куртку.
— Ну вот, — приговаривал он, бегая по мастерской и собирая в сумку отшлифованные камни, — сейчас соберёмся и отправимся, получим денежек, купим еды…
Алан следил за ним в открытую дверь. В мастерскую Дик его никогда не заносил, боялся, что от каменной крошки и пыли он начнёт кашлять и заболеет, а когда было особенно грязно или пыльно и во время уборки обязательно вешал между комнатами мокрую тряпку.
— Куда я дел эти два чароита? — поинтересовался он у Алана. — Ты не видел? Ведь здесь же были!
Хитрые чароиты, один дымчато-лилового оттенка, а другой прозрачный, нашлись на станке.
— Хотели сбежать? — пожурил их Дик. — Вот я вам сбегу! Сидите смирно.
Когда камешки провалились в чёрные недра сумки, он готов был поклясться, что они мерзко хихикают. На всякий случай он проверил, нет ли в сумке дыр.
— Ну вот, я готов, сейчас и тебя оденем, — довольно сказал Дик, подходя к Алану. Рубашка, которую он переделал для сына из своей, была похожа на мешок, зато именно в ней Алан путешествовал с ним в город.
— А теперь, чтобы не простудиться, одеяло…
Одеялом Алану служила шкура козлёнка, мягкая и хорошо выделанная. Раньше Дик просто заворачивал в нее сына, но теперь малыш подрос, и Дик сшил края шкуры так, что получилось что-то наподобие конверта и ещё оставался угол, которым Дик прикрывал Алану личико от ветра. Белый меховой конверт копошился на столе, возмущённо лопоча, а Дик поспешно влезал в упряжь — так он называл два крепко сшитых вместе длинных лоскута, которые перекрещивались у него на спине. Это он подсмотрел у женщин: селянки так носили на груди своих маленьких детей, оставляя руки свободными.
Спохватившись, Дик вытащил из кроватки герцогскую цепь и спрятал за притолоку. Потом уместил шкуру с Аланом в упряжь, взял сумку с камнями, кинжал, накинул плащ и снова вышел из дома.
— Сейчас, уже иду, — проворчал он.
— Аа? — удивился Алан, изо всех сил раскачивая кроватку.
— Знаю, знаю, уже даю, — ответил ему Дик, привычно принимаясь хлопотать по хозяйству. Он налил в жестяную миску воды, поставил туда миску поменьше с утренней кашей, раздул огонь в очаге.
— Кя-фя! — отчётливо произнёс Алан, наблюдая за ним.
— Каша-каша, — подтвердил Дик и усмехнулся. — Овсянка, традиционное надорское блюдо, пища герцогских отпрысков.
Алан терпеливо ждал, постукивая по прутьям кроватки золотой цепью.
— Осторожно, уронишь, — предупредил Дик, не оборачиваясь.
— Я-няфь! — согласился Алан. За спиной раздался грохот тяжёлых звеньев о дощатый пол. Алан немедленно взревел, и Дик сломя голову бросился поднимать.
— Ну не плачь, вот твоя цепь! — пробормотал он, снова сунув цепь в руки малышу. — Не будешь плакать?
— Не-я… — протянул Алан. Слезы стремительно высыхали на его раскрасневшейся мордашке.
— А сегодня в город пойдём, — сообщил ему Дик. — Пойдём же, правда? Молока тебе купим…
— Мяка! — обрадовался Алан и потянул цепь в рот.
В очаге зашипело, и Дик, спохватившись, бросился к огню. Вода вся выкипела, раскалённая миска жгла руки, но Дик справился и донёс её до стола, не уронив.
— Но сначала кушать! — объявил он. — Ну-ка, клади свою игрушку и пойдём за стол.
Алан с неохотой выпустил цепь, и Дик на всякий случай спрятал её под матрас. Конечно, к ним редко кто заходит, но новая жизнь приучила к осторожности.
Он вытащил сына из кроватки и сел за стол, поудобнее устроив Алана у себя на коленях.
— Ну вот, — сказал он, — теперь салфетка, чтобы не испачкаться…
Салфеткой Алану служил белый квадратный кусок бывшей рубашки Дика, и стирать его приходилось почти каждый раз после еды.
Дик размешал кашу деревянной ложкой, уверился, что она не горячая, и предложил Алану первую порцию.
— А! — громко сказал тот и ударил по ложке изо всех своих детских сил.
— Понятно, — ответил Дик, когда вытер стол, Алана и себя. — Ты что, не хочешь есть? Если будешь капризничать — не возьму в город.
— А-а-ням! — повинился Алан.
— Другое дело, — ответил ему Дик уже иным тоном. — Вот, давай, ложку за себя… ложку за меня… ложку за…
Он осёкся, замерев и искривив рот, с невидящим взглядом, устремлённым в противоположную стену, по которой бежала сороконожка. Каша капала Алану на салфетку, а тот тянул к ней ручонки и не мог дотянуться. Жалобное хныканье отрезвило Дика.
— Ладно, нечего вспоминать, — сердито сказал он. — Давай, вот ещё одну ложку… И четвёртую… и пятую… А потом будем собираться и пойдём.
Когда Алан начал отпихивать кашу, Дик вытер его в последний раз, пересадил в кроватку и ополоснул салфетку в лохани. Выбежав за порог, он повесил лоскут на верёвку, стащив с неё выстиранные штаны и куртку.
— Ну вот, — приговаривал он, бегая по мастерской и собирая в сумку отшлифованные камни, — сейчас соберёмся и отправимся, получим денежек, купим еды…
Алан следил за ним в открытую дверь. В мастерскую Дик его никогда не заносил, боялся, что от каменной крошки и пыли он начнёт кашлять и заболеет, а когда было особенно грязно или пыльно и во время уборки обязательно вешал между комнатами мокрую тряпку.
— Куда я дел эти два чароита? — поинтересовался он у Алана. — Ты не видел? Ведь здесь же были!
Хитрые чароиты, один дымчато-лилового оттенка, а другой прозрачный, нашлись на станке.
— Хотели сбежать? — пожурил их Дик. — Вот я вам сбегу! Сидите смирно.
Когда камешки провалились в чёрные недра сумки, он готов был поклясться, что они мерзко хихикают. На всякий случай он проверил, нет ли в сумке дыр.
— Ну вот, я готов, сейчас и тебя оденем, — довольно сказал Дик, подходя к Алану. Рубашка, которую он переделал для сына из своей, была похожа на мешок, зато именно в ней Алан путешествовал с ним в город.
— А теперь, чтобы не простудиться, одеяло…
Одеялом Алану служила шкура козлёнка, мягкая и хорошо выделанная. Раньше Дик просто заворачивал в нее сына, но теперь малыш подрос, и Дик сшил края шкуры так, что получилось что-то наподобие конверта и ещё оставался угол, которым Дик прикрывал Алану личико от ветра. Белый меховой конверт копошился на столе, возмущённо лопоча, а Дик поспешно влезал в упряжь — так он называл два крепко сшитых вместе длинных лоскута, которые перекрещивались у него на спине. Это он подсмотрел у женщин: селянки так носили на груди своих маленьких детей, оставляя руки свободными.
Спохватившись, Дик вытащил из кроватки герцогскую цепь и спрятал за притолоку. Потом уместил шкуру с Аланом в упряжь, взял сумку с камнями, кинжал, накинул плащ и снова вышел из дома.
Страница 1 из 11
