Фандом: Отблески Этерны. Опасаясь за жизнь своего ребёнка, Ричард отрекается от всего, что имел, бежит в глушь и там, в поисках занятия, которое могло бы его прокормить, внезапно находит то, к чему лежит сердце.
Добавить в моё избранное
40 мин, 19 сек 7577
Весна ещё не до конца прогнала зиму, и, хотя снег уже почти весь сошёл, было холодно. У крыльца уныло лежал голодный волкодав Карас, прижимая лапами длинную заскорузлую палку.
— Отдай посох, — велел Дик и с трудом присел на корточки, чтобы взять свою опору. — И оставайся здесь, сторожи, мы скоро придём. Ну, или зайцев погоняй…
Однажды Карас спас их с Аланом от голодной смерти, притащив пойманную в поле зайчиху. Дик, который вторые сутки кормил плачущего Алана жёваным ржаным хлебом, разрезал мясо на мельчайшие кусочки и варил до тех пор, пока не получилось нечто мягкое и почти однородное.
— Сиди, Карас! — повторил Дик и зашагал через лес.
— У-у-у! — провыл пёс ему вслед и остался сторожить бедный домик с развешанным на верёвках выстиранным бельём. Карас, оправдывая своё имя, доставшееся ему от надорского пса, который жил в замке, был настоящим сокровищем, умным и любящим. Правда, Алана ему Дик ещё не доверял и старался не пускать волкодава в дом.
Алан в своём конверте лепетал что-то, не всегда понятное Дику, а тот по выработанной привычке комментировал чуть ли не каждый свой шаг.
— А вон ворона полетела… большая, сердитая… А это сойка поёт, слышишь? Тут мы с тобой немножко поднимемся…
Тропинка к дому ещё прошлым летом заросла и затерялась в лесу, и Дик был только рад этому обстоятельству. Он успел изучить окрестный лес, когда ещё пытался охотиться или ловить рыбу. С охотой ничего не вышло: он не мог надолго оставлять Алана одного, сердце так и тянуло назад. Да и что станется с сыном, если Дика вдруг задерёт дикий зверь? Никто даже не знает, где они живут, Алана никто не найдёт и никто не поможет. А вот с рыбой было получше, и в быстрой горной речушке частенько попадалась форель, а Дик научился метко колоть её острой палкой. На сеть у него не было денег, хотя он не оставлял попыток сплести её сам.
Каждый раз Дик ходил в город другим путём, а возвращаясь назад, долго плутал в лесу, путал следы и часто прислушивался, не идёт ли кто за ним.
— Вот так… — приговаривал он. Взбираться на крутой склон с Аланом, привязанным спереди, было тяжело, и Дик старался не представлять, что будет делать, когда сын подрастёт. Но взобраться было необходимо: за склоном находилось нагромождение валунов, а за ним — дорога. Дик отправился поверху, по узловатым корням деревьев, и через полчаса внизу открылась дорога, вдоль которой лежали валуны. Если бы Дик был один, он бы пробежался по их верхушкам, представляя, что это камни, торчащие из воды, а вокруг вместо шумного леса бушует море, но теперь он был с Аланом.
Через некоторое время он остановился отдохнуть и присел на камень под большим деревом. Дерево внушало спокойствие и чувство защищённости, и Дик с наслаждением вдыхал холодный воздух. Алан в конверте расчихался, Дик бездумно достал платок и вытер ему нос.
— Красиво, правда? — спросил он у сына, отгибая угол конверта, чтобы Алан смог увидеть окружающую его суровую красоту: высокие безлистые деревья, подпирающие кронами небеса, и усыпанную прошлогодней листвой землю.
— А-ням! — вынес Алан свой вердикт, покрутив головой по сторонам. Дик пригладил ему волосы — и вдруг замер. В голубых глазах Алана отражалось серое небо, в отражении принимающее голубоватый оттенок.
Больше всего Дик боялся, что с возрастом этот нежный цвет глаз сына нальётся васильковой синевой. И он знал, что так и случится.
— Пойдём дальше, — вздохнул он, поднимаясь с помощью своего посоха. Бок вдруг прострелила резкая боль, и он застонал, схватившись за него рукой. Болел шрам, когда-то нанесённый острым кривым ножом, и Дик по опыту знал: эту боль нужно только переждать. Ничего другого с ней сделать было нельзя.
— Подожди, подожди… — прошептал он, немного нагибаясь вперёд.
— А-а-а-а… — разочарованно протянул Алан.
— Подожди, — повторил Дик, — сейчас закончится и пойдём…
Судя по недовольно насупленной мордашке, Алану что-то категорически не нравилось. Или же он просто намочил своё одеяло. Дик порадовался, что по совету одной женщины подкладывал Алану сушёный мох, завёрнутый в тряпочку. Спасало плохо, но до дома можно было дотерпеть. А сейчас — не возвращаться же?
В холодном воздухе далеко разнёсся цокот лошадиных копыт, и Дик замер, скрючившись у дерева.
— Тш-ш! — скомандовал он Алану, и тот озадаченно замер.
Всадники приближались, и Дик уже мог определить, что их двое. Донеслись обрывки слов, и Дик так и заледенел, опознав кэналлийскую речь.
Он шагнул к обрыву, уцепился за какую-то ветку, упёрся посохом в камень и устремил взгляд на видимый с его места отрезок дороги. Вскоре показались кэналлийцы. Они ехали не спеша и лениво переговаривались. Лиц было не разглядеть, но Дику нужно было не это.
Оба они были вооружены и одеты в чёрно-синее.
Отпрянув, Дик спрятался за деревом, как будто бы они могли его заметить и погнаться за ним.
— Отдай посох, — велел Дик и с трудом присел на корточки, чтобы взять свою опору. — И оставайся здесь, сторожи, мы скоро придём. Ну, или зайцев погоняй…
Однажды Карас спас их с Аланом от голодной смерти, притащив пойманную в поле зайчиху. Дик, который вторые сутки кормил плачущего Алана жёваным ржаным хлебом, разрезал мясо на мельчайшие кусочки и варил до тех пор, пока не получилось нечто мягкое и почти однородное.
— Сиди, Карас! — повторил Дик и зашагал через лес.
— У-у-у! — провыл пёс ему вслед и остался сторожить бедный домик с развешанным на верёвках выстиранным бельём. Карас, оправдывая своё имя, доставшееся ему от надорского пса, который жил в замке, был настоящим сокровищем, умным и любящим. Правда, Алана ему Дик ещё не доверял и старался не пускать волкодава в дом.
Алан в своём конверте лепетал что-то, не всегда понятное Дику, а тот по выработанной привычке комментировал чуть ли не каждый свой шаг.
— А вон ворона полетела… большая, сердитая… А это сойка поёт, слышишь? Тут мы с тобой немножко поднимемся…
Тропинка к дому ещё прошлым летом заросла и затерялась в лесу, и Дик был только рад этому обстоятельству. Он успел изучить окрестный лес, когда ещё пытался охотиться или ловить рыбу. С охотой ничего не вышло: он не мог надолго оставлять Алана одного, сердце так и тянуло назад. Да и что станется с сыном, если Дика вдруг задерёт дикий зверь? Никто даже не знает, где они живут, Алана никто не найдёт и никто не поможет. А вот с рыбой было получше, и в быстрой горной речушке частенько попадалась форель, а Дик научился метко колоть её острой палкой. На сеть у него не было денег, хотя он не оставлял попыток сплести её сам.
Каждый раз Дик ходил в город другим путём, а возвращаясь назад, долго плутал в лесу, путал следы и часто прислушивался, не идёт ли кто за ним.
— Вот так… — приговаривал он. Взбираться на крутой склон с Аланом, привязанным спереди, было тяжело, и Дик старался не представлять, что будет делать, когда сын подрастёт. Но взобраться было необходимо: за склоном находилось нагромождение валунов, а за ним — дорога. Дик отправился поверху, по узловатым корням деревьев, и через полчаса внизу открылась дорога, вдоль которой лежали валуны. Если бы Дик был один, он бы пробежался по их верхушкам, представляя, что это камни, торчащие из воды, а вокруг вместо шумного леса бушует море, но теперь он был с Аланом.
Через некоторое время он остановился отдохнуть и присел на камень под большим деревом. Дерево внушало спокойствие и чувство защищённости, и Дик с наслаждением вдыхал холодный воздух. Алан в конверте расчихался, Дик бездумно достал платок и вытер ему нос.
— Красиво, правда? — спросил он у сына, отгибая угол конверта, чтобы Алан смог увидеть окружающую его суровую красоту: высокие безлистые деревья, подпирающие кронами небеса, и усыпанную прошлогодней листвой землю.
— А-ням! — вынес Алан свой вердикт, покрутив головой по сторонам. Дик пригладил ему волосы — и вдруг замер. В голубых глазах Алана отражалось серое небо, в отражении принимающее голубоватый оттенок.
Больше всего Дик боялся, что с возрастом этот нежный цвет глаз сына нальётся васильковой синевой. И он знал, что так и случится.
— Пойдём дальше, — вздохнул он, поднимаясь с помощью своего посоха. Бок вдруг прострелила резкая боль, и он застонал, схватившись за него рукой. Болел шрам, когда-то нанесённый острым кривым ножом, и Дик по опыту знал: эту боль нужно только переждать. Ничего другого с ней сделать было нельзя.
— Подожди, подожди… — прошептал он, немного нагибаясь вперёд.
— А-а-а-а… — разочарованно протянул Алан.
— Подожди, — повторил Дик, — сейчас закончится и пойдём…
Судя по недовольно насупленной мордашке, Алану что-то категорически не нравилось. Или же он просто намочил своё одеяло. Дик порадовался, что по совету одной женщины подкладывал Алану сушёный мох, завёрнутый в тряпочку. Спасало плохо, но до дома можно было дотерпеть. А сейчас — не возвращаться же?
В холодном воздухе далеко разнёсся цокот лошадиных копыт, и Дик замер, скрючившись у дерева.
— Тш-ш! — скомандовал он Алану, и тот озадаченно замер.
Всадники приближались, и Дик уже мог определить, что их двое. Донеслись обрывки слов, и Дик так и заледенел, опознав кэналлийскую речь.
Он шагнул к обрыву, уцепился за какую-то ветку, упёрся посохом в камень и устремил взгляд на видимый с его места отрезок дороги. Вскоре показались кэналлийцы. Они ехали не спеша и лениво переговаривались. Лиц было не разглядеть, но Дику нужно было не это.
Оба они были вооружены и одеты в чёрно-синее.
Отпрянув, Дик спрятался за деревом, как будто бы они могли его заметить и погнаться за ним.
Страница 2 из 11
